К. Кох. Исторические сведения о садоводстве и садовых насаждениях, 1876 г.


IV
Садоводство у древних греков и римлян.

       Несмотря на южное положение, Греция, даже в местах, лежащих на материке, пользуется островным климатом, не имеющим сильных жаров. Освежающая влага близкого моря не допускает чрезмерного жара, никогда не дает воздуху сделаться таким сухим, каким он почти всегда бывает на материке. Грек более всего любил свою свободу и с юных лет приучался к деятельности, а поэтому и земля у него везде была превосходно обработана.
       Оставленные Гомером, в высшей степени интересные, описания образа жизни современных ему греков позволяют бросить взгляд и на первобытное состояние тогдашних греческих садов. Во времена Гомера Греция находилась еще в патриархальном состоянии. Крупные владельцы величались громким званием, т. е. царями. Остров Итака, принадлежавший герою Гомера, Одиссею, представлял собою сплошной сад. На естественных лугах резвились богоподобные девы Гомера и рвали на них фиалки, нарциссы, крокусы, ирисы, анемоны и другие цветы. Там, где жители Итаки разводили для себя овощи и плоды, т. е. имели для этого особенные сады; последние, бывали, окружены живыми изгородями, а иногда даже и стеною.
       Отец Одиссея, Лаэрт, кажется, ревностно занимался разведением плодов и был сведущ в уходе за плодовыми деревьями. Плодовый сад его был окружен колючим кустарником и содержался в наилучшем порядке. Деревья стояли рядами и вообще сад с пролегающими в нем дорожками был устроен так, что мог удобно служить и для гуляния. Когда Одиссей, после долгого отсутствия, вернулся домой, то он нашел отца за тем же занятием — разрыхлявшим землю вокруг пло¬довых деревьев. Что 3.000 лет тому назад Лаэрт считал необходимым, того, по лености или по незнанию, многие не делают в наше, с тех пор так далеко ушедшее вперед время. У нас часто дают плодовым деревьям зарости таким толстым слоем травы, что дождь и влага едва могут проникнуть в землю. И такие владельцы плодовых садов удивляются, что их деревья приносят мало плодов, да к тому же еще таких мелких и невкусных.

       В древности был знаменит также плодовый сад Алкиноя, царя Феакии (позднейшей Корциры или Керкиры, теперешнего Корфу). Описание этого сада так хорошо передано в Одиссее, что для того, чтобы дать о нем ясное понятие, я должен указать то место, где оно находится в Одиссее (Одиссея, VII, 112—113). Впрочем я должен прибавить, что меня резко поразило такое совершенное для патриархального времени тро¬янской войны устройство сада, да и дрезденский профессор Беттигер в своих «Racemazionen der Gartenkunst der Alten» (в Нов. нем. Меркур. за 1800 г., стр. 130) выразил сомнение относительно достоверности этого описания, по крайней мере некоторых мест его. Поэтому, если в новейшее время несомненно доказано, что приведенное здесь описание сада Алкиноя взято не из времен Гомера, но принадлежит позднейшему времени, то, конечно, и предположение о глубокой древности этого сада теряет всякое основание. Во всяком случае, описание сада чрезвычайно интересно, поэтому и привожу его, не смотря на его недоказанную древность.

«Был за широким двором четырехдесятинный, богатый
Сад, обведенный отовсюду высокой оградой; росло там
Много дерев плодоносных, ветвистых, широковершинных
Яблонь и груш, и гранат, золотыми плодами обильных,
Также и сладких смоковниц и маслин, роскошно цветущих
Круглый там год, и в холодную зиму, и в знойное лето,
Видимы были на ветвях плоды; постоянно там вял
Теплый зефир, зарождая одни, наливая другие;
Груша за грушей, за яблоком яблоко, смоква за смоквой,
Грозд пурпуровый за гроздом, сменялся там, созревая.
Там разведен был и сад виноградный богатый; и грозды
Частью на солнечном месте лежали, сушимые зноем,
Частью ждали, чтоб срезал их с лоз винограда; иные
Были давимы в чанах, а другие цвели, или, осыпав
Цвет, созревали и соком янтарногустым наливались.
Саду границей служили красивые гряды, с которых
Овощ и вкусная зелень весь год собирались обильно.
Два там источника были: один обтекал, извиваясь,
Сад, а другой перед самым порогом царева жилища
Светлой струею бежал, и граждане в нем черпали воду».

       Из этих немногих строк мы может составить себе, ясное понятие о плодовых садах, которые разводились в Греции (действительно ли во время Гомера, мы наверное не знаем). Яблоки и груши играли здесь главную роль и, по всему вероятию, их было тогда уже множество сортов. Существовали летние и зимние плоды, и, следовательно, было известно позднее вызревание многих яблок зимнею порою, в особенности же груш; последние носили уже название бальзамических. Следовательно, уже в то время были известны ароматические, нежные груши.
       Далее, и касательно виноделия греки в то время тоже стояли на отно¬сительно высокой степени развития. Разводился высокий, дающий обильную тень, виноград и низкорослый, развязываемый, как кажется, шпалерой, подобно нашим, шнуровым, или кордонным деревцам.
       Удивительно, что греки в то время не знали ни айвы, ни других плодов с косточками, даже слив, хотя Prunus insititia, прототип нашей дамасской сливы, растет в диком состоянии в юго-восточной Европе. Этот вид слив в первый раз упоминается Теофрастом под названием, откуда произошло латинское prunus. Из Макробия мы узнаем, что персики были введены в Грецию только при Александре Великом. Еще позднее сделались известны там абрикосы. Сначала они носили название армянского яблока, из чего можно заключить, что они были введены из Армении. В позднейшие времена, именно около двух столетий после Р. X., они появились в Греции вторично, на этот раз уже из Италии.
       По словам моего уважаемого друга, д-ра Ветцштейна, который долгое время занимал должность прусского консула в Дамаске и которому я много обязан знакомством с этим чрезвычайно важным городом и его окрестностями в садовом и помологическом отношении, все названия этого распространенного плода всеми народами Запада и Востока заимство¬ваны с латинского и образовались от слова praecox, т. е. скороспелый. Во времена императора Диоклетиана, римляне называли абрикосы именно praecoces, потому что (в то время) они поспевали прежде персиков. Слово это, в измененном виде bericoccion, перешло к византийцам, вошло в арабский язык, как al-berkuk и вернулось опять в Италию, под видом albеrcocco, между тем как у испанцев оно изменилось в albericoque, а у французов в apricot.

       Что в приведенном месте Одиссеи при исчислении различных плодов упоминается уже о гранате, но не говорится о кизиле, в этом нет ничего странного, в особенности относительно первого. Оба плода были известны уже Гомеру. Гранат есть плод семитического кустарника, который, вероятно, уже во времена Семирамиды распространился на север и теперь растет во всех странах к северу до Кавказа, пока этот хребет не поднимается до значительной вышины, далее которой он рости не может; преимущественно в жарких и бедных водою странах и местностях он доставляет приятный, утоляющий жажду плод. Из сочной оболочки семян, с прибавлением меда и воды, и теперь приготовляют на Востоке повсюду любимый там напиток — шербет. Вероятно, еще до Гомера сирийские поселенцы в Греции вместе с розами принесли в свое новое отечество и гранаты, которые вскоре были оценены здесь по достоинству. Напротив, если упоминаемый Гоме¬ром кизил, плод Cornus mascula — кустарника, растущего по всей средней Европе до Кавказа, на этот раз не поименован, то это, очевидно, потому, что в позднейшие времена более утонченной греческой культуры ему не придавали уже никакой цены, и он служил только кормом для свиней. Кустарник этот, вероятно, перешел к грекам из Фракии, следовательно, с севера.

       В приведенном месте Одиссеи чрезвычайно важно то, что
   «Саду границей служили красивые гряды, с которых
   Овощи и вкусная зелень собирались обильно»,
или, как в немецком переводе, что «в конце сада находились разбитые грядки, распространившие благоухание от росших на них растений и цветов». Это ясно указывает на существование цветников, которые, не смотря на обилие дико росших цветов на лугах, устраивалась тогдашними греками.
Хотя здесь особо и не упоминается о розах, но, без всякого сомнения, они были главным украшением сада. Дикие розы, соответствовавшие нашим шиповникам, росли в Греции в изобилии, а розы, упоминаемые Гомером, во всяком случае, были дамасскими, которые, как уже сказано, были принесены первыми поселенцами из Сирии, пришедшими еще до Гомера. Как сама Афродита — сирийского происхождения, так и ее розовые сады должны быть отнесены к Сирии. Из морской пены, произведшей Афродиту, произошла и белая роза, тогда как красная возникла из крови ее возлюбленного Адониса. (По сказанию греческой мифологии, из крови Адониса, пораженного на охоте диким кабаном, произросли скоро отцветающие анемоны, собственно Adonis autumnalis или Ad.aestivalis. - Прим. переводчицы).

       Centifolia древних Греков и Персов отличается от дамасской розы и представляет собою более или менее полную уксусную розу (Rosa gallica). Это ясно видно из слов Теофраста. Как тогда, так и теперь, существуют совершенно не махровые, полумахровые и совершенно махровые розы. Та роза, которую мы называем центифолией, произошла, вероятно, только впоследствии, во Франции или в какой-нибудь другой цивилизованной стране из уксусной розы, и потому не могла быть известна древним.
Центифолии древних греков долгое время после введения дамасской розы появились в Греции с севера и были посвящены Дионису (Вакху). Они были верными спутницами винограда в его странствовании из Персии в Грецию. По словам Геродота, они в первый раз были принесены Мидасом из Малой Азии во Фракию. Если придавать значение сообщениям Бундегеша, который, конечно, многое заимствовал из Зенд-Авесты, то, кажется, они явились еще с более отдаленного Востока, — с Гималайских гор.
       Не подлежит никакому сомнению, что розы, в особенности сирийская, Rosa Damascena (Rosa Centifolia гораздо менее) разводились в Греции во множестве, так как они употреблялись во всевозможных случаях, преимущественно для венков. Я не думаю, однако, что розы составляли здесь предмет торговли, как в Риме. Каждый из немногочисленных, относительно громадного количества рабов, свободных граждан, возделывал на своей даче столько роз, сколько было нужно для его собственного употребления.

       На этих дачах Афинянин никогда не проводил так много времени, как напр. римлянин; он предпочитал пользоваться своим политическим правом в Афинах. Оттого и самые дачи не отличались такою роскошью, как в Риме, но были вообще довольно просты. В них придавалось большее значение разведению хлеба, масличных деревьев, винограда и т. п. При таких обстоятельствах, цветники, как и у нас во многих поместьях, вероятно, не пользовались особенным уходом. Тогда еще не было чужеземных, введенных из других стран цветов, поэтому и число их было незначительно. Вероятно, наряду с розами разводились преимущественно цветочные луковичные растения, как принадлежащие к настоящим лилейным (Liliaceae), так и гладиолусы или шпажники (Нуасіnthus у древних) и другие из касатиковых (Jridiacae), а равно в анемоны, вообще не требующиее особенного ухода и цветущие ежегодно без хлопот.

       Только впоследствии, когда гегемония над Грецией перешла в руки Филиппа в Александра Македонских и греки были отстранены от участия в политических делах, и когда вместе с тем возросли их богатства, в домашнюю жизнь греков, и особенно афинян, проникла большая роскошь. С этих пор загородные дома, хотя и не настолько как в Риме, служили более для удовольствия, чем для практической пользы.
       Устраивая цветники, несмотря на обилие дикорастущих по лугам цветов, греки имели обыкновение насаждать и деревья, под тенью которых охотно проводили время. Подобно другим народам древности, они питали особое благоговение к старым деревьям. Неподалеку от города Кафии, в Аркадии, стояло очень старое, но, несмотря на то, еще красивое платановое дерево, посаженное, но преданию, Менелаем, когда он вел свое войско под Трою. В окрестностях же Фарэ, в Ахаве, находилась большая роща из таких старых платанов, что они большею частью были с дуплами внутри. В этих дуплах свободно могли обедать несколько человек. Не менее достойна упоминания дубовая роща Алкомены в Беотии, которая пользовалась преимущественным уважением. Наконец во всей Греции славилось по своей старости и величине масличное дерево на Акрополис в Афинах. Вблизи водопровода, шедшего по направлению к лицею, также находился прекрасный платан.
       Потребность в тенистых деревьях утвердилась в Греции, особенно в местах греческих республик, пользовавшихся наибольшею известностью там, где собирались на общественные совещания. К гимназии, в Спарте примыкало засаженное платанами место, которое поэтому и называлось рlatanista. А в Афинах, вблизи общественных зданий, в особенности около академии и лицея, находились рощи довольно значительной величины. К сожалению, исследователям греческой археологии до сих пор еще не удалось с точностью определить местоположение названных зданий. По всему вероятию, лицей лежал, вне города. Знаменитый афинский полководец Кимон засадил платанами площадь, чтобы на будущее время собрания могли происходить под тенью.

       В основании этих, возникших по необходимости, садов, не легло никакого определенного принципа. Они расширялись насколько того требовали обстоятельства и насколько позволяло место. Подобные сады, кажется, можно бы сравнить с находящейся у нас в Берлине, между университетом и певческой академией, каштановой рощицей. Более верное им подражание представляет так назыв. Кенконс (Quincunx) в Бордо. Музыка, конечно, не имела еще большего значения у греков, потому не привлекала слушателей, как теперь у нас и в Бордо; зато в этих садах находился, вероятно, род общественных кухонь, какие еще и теперь встречаются на Востоке, чтобы дать посетителям возможность что-нибудь покушать и тем избавить их от необходимости возвращаться домой.
       Сады при лицее и академии состояли, преимущественно, из платанов и вязов, отчасти из фисташковых и масличных деревьев. Были ли здесь розы и другие цветущие кустарники — неизвестно, но судя по тому, что о них не упоминается ни одним писателем, это подлежит сомнению. В этих садах-рощах строились, конечно, только для украшения, маленькие храмы, колодцы и т. п.; кроме того, ставились различные монументы, в особенности, гермесовы столпы и статуи мужей, оказавших услуги республике. Впоследствии возникли аллеи для гуляющих, так называемые галереи философов. Аллеи при академии, где поучал Платон, были знамениты не менее тех, которые находились около лицея, где Аристотель основал свою школу перипатетиков.

       Не могу закончить своего описания садов Греции, не упомянув хотя бы в нескольких словах о священных гротах, так называемых нимфеях. Древние греки оказывали особенное уважение к гротам, в особенности, если они находились в каком-нибудь уединенном живописном месте. Обаяние, производимое растущими здесь деревьями, или, выражаясь современным языком, лесное уединение, играло при этом важную роль. Старые, почтенные женщины, преимущественно пользовавшиеся славою предсказательниц и называвшиеся нимфами, поселялись в таких гротах, и верующие часто обращались к ним за советом.
       В этом отношении особенно знаменит был грот вблизи Навпакта, у Коринфского залива, посвященный Афродите. Вдовы, желавшие вторично выйти замуж, приходили сюда, приносили жертвы. Кроме этого, большая часть нимфей находилась в северной Греции, в Беотии, в Элиде и Фокиде. Так у Парнаса 6ыл подобный грот значительных размеров; в нем жила нимфа Корикия. Здесь брали начало многие источники. Другой грот находился в Беотии и носил название Фрадигион; нимфы, жившие здесь, назывались киферонидами и пользовались громкою известностью. В Беотии также находился еще один грот, в глубине рощи, около Ливадии; в нем брала начало река Геркинна. Здесь, вместо нимф, давал при посредстве своего жреца прорицания, почитаемый наравне с богами, Трофоний.
       Древнейший грот с садом, обитаемый нимфою, непророчицей, есть грот Калипсо, к которой в странствованиях был занесен Одиссей. Гомер (Одисс. V, 63—74) довольно подробно описывает этот грот. По его словам, он находился в глубине рощи, состоявшей из ольх, тополей и кипарисов. На вершинах их гнездились пернатые. Виноград густо покрывал скалу, заключавшую грот, и приносил множество гроздей, служивших пищею для обитательницы грота. В ближайших окрестностях не было недостатка и в воде; четыре источника давали начало извивающимся ручейкам, увеличивая плодородие почвы. Перед гротом были раскинуты зеленые луга, покрытые фиалками и другими цветами.

Густо разрослись, отовсюду теснили пещеру богини
Тополи, ольхи и сладкий льющие дух кипарисы;
В лиственных сенях гнездились там длиннокрылые птицы
. . .
Сетью зеленою стены глубокого грота окинув,
Рос виноград и на ветвях тяжелые грозди висели;
Светлой струей четыре источника рядом бежали
Близко один от другого, туда и сюда извиваясь;
Вкруг зелени густые луга, и фиалок и злаков
Полные сочных……..

   (Одисс. V, 63-74)

       Нельзя не заметить тесной связи между этим гротом и гротом нимфы Эгереи, находившимся около Рима. Хотя этот грот собственно и не относится сюда, но я упоминаю о нем потому, что он вполне соответствовал греческим, обитаемым нимфами. Он также находился в глубине рощи и был богат источниками.

       В Италии было иначе. Итальянцы древнейших и настоящих времён представляют совершенно другой народ, нежели прежние и теперешние греки. Сказанное мною в особенности относится к римлянам, храброму, могущественному, но совершенно невежественному племени, которое с самого начало давало чувствовать соседям свою силу и, наконец, подчинило их своей власти. Несмотря на многочисленные греческие поселения в занятых ими местностями Италии, в особенности на юге, Рим долгое время оставался почти совершенно необразованным. Только ближнее знакомство с Грецией и покорение греческого государства сделало более расположенным к принятию высшего и притом более утонченного образования. Науки, преимущественно философия, и здесь нашли себе почитателей, но, разумеется, только в высших классах. Особенность древних римлян, что, впрочем, было ещё прежде меня высказано Ал. Ф. Гумбольдтом, состояла в том, что они, по крайней мере во времена распущенности нравов, совсем не были одарены пониманием красот растительного мира. Даже и в настоящее время итальянцы лишены этого дара, или, по крайней мере, только теперь он начинает у них немного проявиться. Ни во времена наибольшего могущества Рима, в конец республики и в позднейшие времена Возрождения, когда процветали все искусства, когда живопись, скульптура и зодчество достигли той высокой степени развития, которой мы, может быть, всегда будем тщетно стремиться достигнуть, - не встречаем мы у римлян понимание красот растительного царства. Теперешние сады часто служат ещё свидетельством высшего извращения вкуса в садовом искусстве, порождения необузданной, больной фантазии.

       Время Возрождения превзошло в безвкусии даже самую древность. Кто посетил Албанские горы, в особенности Фраскати, тот, конечно, помнить виллу Альдобрандини. У всякого любящего природу болезненно сжимается сердце при виде платана (явора), этого благороднейшего и в высшей степени величественного дерева, изуродованного до того, что от его первоначальной изящной наружности не осталось и следа.
       Древние римляне, преимущественно в последние времена республики и в начале империи, когда, впрочем, безвкусие достигло высшей степени, особенно чтили и даже, можно сказать, боготворили платаны. Римский поэт Овидий дает платанам даже эпитет «genialis», что может быть переведено словом «величественный» или «исполненный прелести». Насаждение платанов и ухаживание за ними считалось в Риме занятием, достойным полного уважения. Римляне думали, что, подобно тому, как вино укрепляет человека, оно может укреплять и усиливать рост платанов, если его употреблять вместе воды для поливки. Рассказывают, что знаменитый римский адвокат Гортензий во время одного судебного разбирательства, чтобы раньше получить слово, просил своего коллегу Цицерона съездить поскорее, вместо него, на его виллу при Тускулум, полить вином его платаны.

       Платан не есть природное дерево Италии, да и в Грецию он был введен извне, хотя и весьма рано, так как он был известен уже Гомеру. Цезарь перенес его в Испанию и за то был воспет Марциалом в гимн, в котором он называет дерево любимцем богов. Родина платана также мало известна, как и родина дикого каштана (Aesculus hippocastanum). Обыкновенно ею считается Восток и преимущественно Персия, хотя до сих пор и там платаны встречаются только в возделываемом состоянии и никто не видел их дикорастущими, образующими леса, или вообще вдали от жилища человека.
       Во время моего первого путешествия первого путешествия по Востоку, я встречал в Кахетии, восточном округе Грузии, платаны, растущие в виде кустарника близ вытекающего из Кавказских гор ручья, берега которого были сплошь покрыты этими деревьями, как у нас иногда ивами. Этот кустарный платан составляет, без сомнения, другой, самостоятельный вид, отличный от древовидного (Platanus orientalis); он был известен уже Вильденову, который и назвал его Platanus cuneata.

       Надо заметить, что в северо-восточной Германии, вследствие неправильного обозначения сделанного Ленне в подведомственном ему древесном питомнике, настоящий восточный платан почти повсюду принимается за совершенно другой вид, а именно за пирамидальный западный платан (Platanus occidentalis), почти не выдерживающий нашего климата.

       Уже в глубокой древности платан, как и теперь повсюду на Востоке, преимущественно же у персов, почитался особенно священным деревом. Никакое другое дерево не может соперничать с ним в этом отношении. Платан достигает глубокой старости, и тогда его густая крона может осенять весьма значительное пространство. Когда Агамемнон собрал в Авлид свое войско, то перед выступлением в поход он принесет жертву под платаном, по ветвям которого жрец Калхас предсказал десятилетнюю продолжительность войны. Геродот рассказывает, что персидский царь Ксеркс во время похода на Грецию встречал на пути своем в Лидии (в Малой Азии) платан, который так поразил его своею красотою, что он оставил при нем стражем одного из своих, так называемых, бессмертных, и как влюбленный украшает свою возлюбленную, так он увешал ветви этого платана золотыми цепями и браслетами.
       Плиний рассказывает нам о другом платане в Ликии (тоже в Малой Азии). Ствол этого платана был тогда уже пуст, внутри дупло его имело в длину не менее 18 ф. Консул Лициний Мутиан устроил в нем однажды пир на 18 человек. По его собственным словам, дупло представляло обстановку, гораздо лучшую той, какую могли бы дать ему мраморный, украшенный золотом и резьбой залы Рима. Выше я упомянул уже о других платанах, отличавшихся большими размерами.

       Во время моих путешествий по Востоку, повсюду, за исключением армянской возвышенности, где они не выдержали бы сильных холодов и неминуемо должны бы вымерзнуть, я встречал прекрасные платаны вблизи городов и селений. Иногда они окружают торговые площади, как напр. в теперешнем Елисаветполе, древней Гендже, в восточном Закавказье, где платаны отличаются редкой красотой. Под их широко раскинувшимися ветвями располагаются всякого рода ремесленники со своими мастерскими, и, занятые работой, не обращают ни малейшего внимания на шум и говор праздного люда, предпочитающего своим мрачным, бедным жилищам пребывание на свежем воздухе, в защищенном от палящих солнечных лучей месте. Путешественники рассказывают, что и теперь в Греции часто встречаются площади, обсаженные платанами.
        Про знаменитые платаны Буюкдерской долины у Босфора предание говорит, что под ними останавливался Готфрид Булонский со своими крестоносцами. Мне случалось видеть эти деревья в 1843 г. и я подробно описал их в первой части моих путешествий по востоку. Это вовсе не большие, пустые внутри деревья, как об них рассказывают, и при том их не семь, как показывает турецкое название леди Кардаш, т. е. семь братьев, а девять; они посажены в виде полумесяца и занимают довольно большое пространство в 4 1 ф. в по¬перечнике. Так как все эти девять деревьев взаимно препятствуют росту, то и кроны их совсем не имеют того величественного вида, каким отличаются платаны, когда они растут по одиночке и когда ничто не мешает их развитию. В юго-восточном картинном зале князя Пюклер-Мускау находится изображение платана, найденного им около Востицы, древнего Эгея, в Аасе. На локоть от поверхности земли он имел 40ф. в окружности.

       Возвращаюсь к садам Рима. О временах императоров и начала республики мы не имеем никаких сведений, между тем как о Розовых садах Пестуна, в Нижней Италии, упоминается еще весьма рано, хотя, к сожалению, нигде они не описаны. В Пестуне, в отдаленные времена, строились также и древнейшие греческие храмы, которые сохранились и теперь довольно хорошо. Греки, вероятно еще до основания Рима, водворились в Нижней Италии и принесли с собою розы. Об этих розах с достоверностью известно, что они цвели дважды в год. Следовательно, и розы Пестуна были тоже дамасскими розами, принесенными из Сирии первобытными поселенцами Греции в свое новое отечество.
       Если в обозрении итальянских садов обратимся к Риму, история которого с каждым столетием делалась более и более историей Италии, то увидим, что жители его умели не только вести войны и покорять один народ за другим, но были также не менее искусными сельскими хозяевами и между прочим приготовляли отличное вино и умели выращивать превосходные плоды. Они ставили себе в особенную гордость самим исполнять главнейшие сельскохозяйственные работы, а не предоставлять их рабам, как это делалось впоследствии. Рядом с укрепляющей здоровье работою, влекли римлян в деревню здоровый, свежий воздух и прекрасные деревья. Так как сенаторы не имели права удаляться на ночь из Рима, то они старались приобретать себе земли в его ближайшей окрестности, даже в самых пределах предместий, и устраивали там себе жилища для временного пребывания, носившие название вилл (villa). Таким образом вблизи самого Рима возникло множество садов, название которых сохранила нам история. Для беднейших жителей устраивались в самом Риме общественные сады, называвшиеся «villa publica». В теперешнем Риме, к сожалению, напрасно стали бы искать подобного общественного сада, в котором ощущается однако большая потребность. Из названий этих садов древнего Рима — villa publica —видно, что в начале слова villa и hortus были однозначащими.

       Kaк сильно изменились жители Рима и вообще всея Италия! В славные времена республики ни один римлянин не мог существовать без движения на свежем воздухе, в тени деревьев. Бедное население Рима тоже проводило время под деревьями, т. е. в саду, который приносил ему, конечно, одну только пользу. А теперь — смело можно сказать — ни римляне, ни вообще итальянцы, решительно не знают прогулок. Они гораздо охотнее остаются в своих мрачных, хотя и прохладных жилищах, нежели под тенистыми деревьями на чистом воздухе. В прекрасном саду Касчине, в окрестностях Флоренции, особенно замечательным своими величественными вязами, нет ни одной скамейки, на которой мог бы отдохнуть гуляющий. Днем здесь тихо и пусто, не встретишь ни одного человека. Только вечером, когда начинается corso, сад наполняется всадниками и элегантными экипажами.
       В цветущие времена республики, кто не был сенатором и вообще не занимал никакой общественной должности, которая требовала его непременного присутствия в Риме, тот большую часть своей жизни проводил вне города, в своей вилле, где занимался сельским хозяйством и не только скотоводством и хлебопашеством, но и с особенною любовью сажал свои виноградники и оливковые плантации и разводил различные плоды. Хотя в добрые, старые времена республики при виллах и не устраивалось особенных садов, но, тем не менее, для прогулок пользовались находившимися вблизи лесами и рощами. Римлянин, устраивая свое поместье, искал не только плодородной местности, но и красивого местоположения, преимущественно у подножья холма, с живописными видами, чрезвычайно любимыми римлянами. От виллы требовалось, чтобы она была совершенно доступною, лежала, если можно, на судоходной реке, чтоб сельские произведения удобно могли быть доставляемы в Рим для продажи.

       Все это быстро изменилось, как только Рим, с завоеванием Карфагена, поработил лежащие вне Италии страны, который он истощал до такой степени, что, мало-помалу, несметные богатства начали стекаться в Рим. Богатства целых народов — по словам самого Цицерона — соединились в руках отдельных личностей. До сих пор хозяйственные постройки занимали в виллах главное место; теперь дело приняло совершенно другой оборот, так как хозяйством занимались только мимоходом и, наконец, даже совсем его оставили. Плиний Младший говорит о своей villa Laurentina, что она состоит только из дома, сада и песчаного берега. Без сомнения и тускийская (этрусская) его вилла не имела никакого хозяйственного устройства, а, следовательно, и никаких хозяйственных построек, ни vіllа rustica, ни villa fructuaria. Принцип пользы, господствовавший доселе в виллах, отступил совершенно на задний план; удовольствие и наслаждение сделались с этих пор единственными спутниками позднейших обладателей вилл.

       В конце республики, когда уже почти все известные в это время страны были подчинены Риму, роскошь достигла крайних пределов. На¬грабленные богатства расточались самым безрассудным образом. В самом деле, не знали, что делать с деньгами. Бедные соловьи должны были жертвовать своими языками для приготовления рагу римским гастрономам. Изнеженный джентльмен тогдашнего Рима нарушил бы все условия приличий, если бы на берегу моря предложил своим гостям морские, а внутри страны — речные рыбы. С громадными издержками перевозились сюда морские, а туда речные рыбы.

       Не менее бессмысленным был обычай спать на розовых лепестках. Подобные ложа бывали иногда на несколько футов толщиною устланы розовыми лепестками. Сам Цицерон спал на розах и фиалках, а Проперций выражал даже желание быть погребенным в розах, ибо — как говорит он — тогда и сама земля покажется ему легкою. Один римский сибарит жаловался, что его беспокоят свернувшиеся розовые лепестки его ложа. Пропретор Сицилии Верр, сидя на подушке, наполненной розовыми лепестками, заставлял носить себя на носилках, а перед ним должны были держать букет из роз.
       Потребность в розах, в то время, в Риме должна была быть чрезвычайно велика. Большую часть их доставлял Пестум, за ним следовал Египет, где в то время славился своими розами Кирене. Огромные корабли приходили в Рим, нагруженные одними розами. Эта розомания, иначе никак нельзя этого назвать, впрочем, немного способствовала поднятию в Риме садоводства. Она привела к первым искусственным теплицам, так как потребность в розах не могла быть удовлетворяема во всякое время. Об этом повествуют нам Сенека и Марциал. Впоследствии устраивались также теплицы, имевшие в виду более материальную пользу. В царствование императора Тиберия славились horti pensiles, переносные тепличные ящики для дынь. При таких обстоятельствах, неудивительно, что сельские поместья, — которым, как я уже сказал, первоначально были виллы — совершенно потеряли из виду прежнюю свою цель — получать доходы от обрабатывания почвы — и служили только для одного удовольствия. Весьма немногие из владельцев подобных поместий, как напр. Цицерон, сохраняли в них хозяйственное обзаведение, но и они сами не занимались хозяйством, а предоставляли это своим арендаторам. Под конец республики, когда богатства все 6олее и более стекались в Рим из завоеванных областей, всякий порядочный римлянин должен был иметь по крайне мере одну виллу. Таким образом, большая часть вилл, в которых до тех пор занимались сельским хозяйством, мало-помалу перешли во владение богатых людей; новые же виллы устраивались, единственно, сообразно с требованиями роскоши и праздного препровождения времени. Вместе с этим, сельское хозяйство, веденное прежде заботливо и разумно, отступило совершенно на задний план не только в окрестностях Рима, но и в отдаленных от него местностях, и не могло более доставлять своему владельцу средств к существованию. Сицилия, которая теперь с трудом может прокормить даже свое собственное население и принуждена получать хлеб из других местностей, была некогда житницею Рима. Так переходчивы времена!

       Ясно само по себе, что такой упадок сельского хозяйства был очень чувствителен. Подобно тому, как в Китае, в Риме часто раздавались жалобы, что размножение вилл, посвященных одним удовольствиям, почти совсем лишило почвы сельское хозяйство. В этом смысле высказываются такие лица, как Гораций и Сенека. Последний дает изображение простой виллы Сципиона, покорителя Карфагена, в противоположность роскошному устройству вилл его современников.
       Разумеется, что вилл, подобных villae Laurentinae, было немного; напротив, тускийская вилла гораздо более носит на себе отпечаток тех вилл, которыми обладали все богатые римляне, выше всего ставившие свои удовольствия и наслаждения. Поэтому она будет служить мне основанием при описании виллы знатного римлянина, причем я буду, где следует, указывать на отступления от ее устройства.
       Было сделано немало попыток, увенчавшихся большим или меньшим успехом, определить, с помощью описания и рисунков, положение и устройство этой виллы, описанной самим ІІлинием. Известны другие попытки Шенкеля и Мейера. Оба они предполагают, что вилла с садом были расположены на плоской равнине. Насколько остроумно изображение построек на планах Шенкеля, настолько же неверным кажется изображение сада и его отдельных частей. Директору садов, Мейеру, без сомнения, более здесь посчастливилось.
       Прежнее предположение, что тускийская вилла лежала на плоской равнине, в новейшее время окончательно опровергнуто Вильгельмом Штиром в особом его сочинении, изданном в 1867 г. сыном его Робертом, под названием «Arehitektonische Erfindungen». По словам Вильгельма Штира, тускийская вилла лежала вовсе не на равнине, устроенной, может быть, искуственым образом на вершине холма, но скорее поднималась по его отлогости, так что задняя сторона лежала ярусом выше передней. Плиний подтверждает это предположение в начале письма к своему другу: «Вилла, хотя лежит у подножия холма, говорит он, но, однако же, смотрит как бы с высоты его и поднимается (именно самое здание) так тихо и постепенно, что вводит в заблуждение, и ты очутишься наверху прежде, нежели заметишь что поднимаешься вверх».

       Верное изображение того положения, какое имела тускийская вилла, дает нам так называемый римский дом в Веймарском парке, приобретший громкую известность, благодаря Карлу Августу и собиравшимся вокруг него поэтам, и с тех пор часто посещаемый иностранцами. Сравнение это тем вернее, что с одной стороны римского дома простирается засаженный чрезвычайно старыми душистыми вишнями (Рrunus Маhaleb) viridarium, который, начиная от первого этажа, возвышается до второго и напоминает пространство с четырьмя платанами в вилле Плиния. Интересующемуся объяснением местоположения тускийской виллы, советую не пропускать возможности посетить римский дом в Веймарском, и помимо того, чрезвычайно интересном парке, так как он, во всяком случае, много способствует ясному представлению положений тускийской виллы.

       Виллы, в том числе и Плиниева, устраивались, как уже сказано, большею частью, на холме или на горе, в местности, пользующейся здоровым климатом. Вообще жилище виллы, собственно вилла, состояло из одного этажа. Коли же их было несколько, то все строение называлось у римлян turris (башня); такие башни лучше всего можно сравнить с павильонами в стиле Возрождения. Люди знатные и богатые приезжали сюда порой, в особенности в знойное время, но совсем не для того, чтобы вести уединенную и замкнутую жизнь; напротив, в Риме в то время также любили принимать гостей, как и у нас. В вилле Плиния для посетителей было все приготовлено. Вилла эта, также как и vіllа І.аuгentina, была устроена со всевозможными утонченными удобствами и собственно от городского жилища отличалась только тем, что в ней можно было пользоваться чистым, здоровым воздухом и любоваться прелестнейшими видами. Кроме того, городское жилище отличалось от виллы еще и тем, что там прямо с улицы входили в передний двор (atrium), тогда как в вилле он составлял часть большого здания.

       Если я прежде и сказал, что итальянцы и преимущественно римляне были чужды понимания красот растительного царства, то любовь к живописным видам перспективы была у них сильно развита. Поэтому часто к вилле примыкала особенная башня, род бельведера. Римляне в особенности любили наслаждаться морскими видами и охотно поселялись вблизи моря. Как к городскому жилищу, так и к деревенской вилле примыкал viridarium, который лучше всего можно сравнить с замкнутым двором и который был наполнен преимущественно вечно зеленеющими деревьями. Вероятно, они, также как и у нас, часто возобновлялись. В большом viridarium'e плиниевой виллы было четыре платана, а посредине — бассейн, из которого вода била фонтаном, рассыпавшимся наверху влажною пылью, что чрезвычайно поддерживало прохладу. Ради этой прохлады, господствовавшей здесь, вокруг viridarium'a были расположены четыре маленькие комнаты, имевшие различные назначения. Одна служила спальнею, где не беспокоил ни дневной свет, ни внешний шум; в другой помещалась обыкновенная столовая для друзей. Наконец, в вилле прилагали особенную заботливость об устройстве купален разного рода. Предназначенные для этого помещения лежали впереди, несколько в стороне. Большой бассейн, в котором можно было даже плавать, наполнялся водою, падавшею со скал. В каждой, сколько-нибудь значительной по величине, вилле находился, непременно, коринфский портик, а на задней стороне — зимняя галерея, тоже обнесенная колоннами.

       К вилле прилегало большее или меньшее, предназначавшееся для посадки деревьев, пространство, о котором я буду говорить ниже. Совместно с виллою оно называлось обыкновенно villa urbana или praetorium, а самое это место, засаженное деревьями, составляло собственно увеселительный сад, hortus. У знатных и богатых римлян, как наприм. у Плиния, в его тускийской вилле, находились только собственно виллы (здания и сады), сельскохозяйственного же отдела, о котором я буду сейчас говорить, не существовало; зато тут были другие устройства, посвященные одной роскоши, преимущественно желудку; об этом я поговорю в своем месте.
       Два важнейшие отдела виллы, в которой удержалась еще первоначальная цель сельского хозяйства, назывались villa rustica и villa fructuaria. 0ни вообще редко соединялись с виллой
собственно, а составляли отдельные части, имевшие свое собственное управление. Сообразно размерам, в каких производилось в них сельское хозяйство, они имели и соответствующий объем.
       В villa rustica помещались лучшие сельскохозяйственные орудия и находились жилища рабов, здесь же имевших и стол. Далее, тут были стойла для скота, которые устраивались таким образом, что в них же находились помещения для кур, которых очень любили римляне, а также голубятни. Все эти помещения большею частью были расположены вокруг большого двора; иногда был еще и другой двор, где производились различные сельскохозяйственные работы, как напр. трепание пеньки.

       Villa fructuaria часто смешивают с pomarium, или плодовым садом, между тем, как в ней только сохранялись снятые плоды. В villa fructuaria, а именно в нижней части здания, находились помещения для масла и вина, вместе с прессами, наверху же, где было прохладнее, сохранялся хлеб и сено. Неподалеку от villa fructuaria была устроена особенная печь для печения хлеба и мельница.
       Собственно плодовый сад, pomarium, лежал на приспособленном для этого месте, вблизи villa urbana; но были и такие виллы, которые посвящались одним удовольствиям и не имели никаких хозяйственных обзаведений. В этом плодовом саду воспитывались преимущественно только хозяйственные плоды, нежные же косточковые плоды, в особенности персики, росли в огороде, hortus pinguis.

       Так как римляне очень любили мед, то ни одна вилла, если только она не была посвящена исключительно удовольствиям, как виллы Плиния Младшего, Лукулла, Метелла и др., не обходилась без пчельника (apiaria). Пчеловодство было так выгодно, что некоторые маленькие виллы занимались искючительно разведением пчел. По словам Варрона, такая вилла приносила ежегодно 10,000 сестерций (1,000 марок, что для тогдашнего времени составляло очень значительную сумму). При этом главным образом заботились об удобном местоположении, где ничто не беспокоило бы пчел.
Важную роль в сельском хозяйстве древних римлян играли также виноделие и приготовление масла.        Масличные сады, oliveta, помещались большею частью на сухом холме, где не мог расти виноград, и всегда вдали от виллы, между тем как виноградники, как и в вилле Плиния, нередко примыкали к ней, обыкновенно с задней стороны. Было два способа разведения винограда. Вблизи жилищ он разводился обыкновенно на тычинках, вдали же от них, подпорою ему служили деревья. Такие виноградники римляне называли arbusta, тогда как устроенные на тычинках назывались vineae. Для первых выбирались тополи, вязы, черные или полевые клены (Acer campestre) и ясени, у которых подчищались ветки, для того, чтобы они давали меньше тени. Те же самые деревья и теперь употребляются в Италии для этой цели. Лозы виноградные переходили от одного дерева к другому, образуя натуральные гирлянды. Подобные виноградные сады времен древних римлян, также как и теперешние, представляют виды, исполненные такой прелести, какой никогда не могут достигнуть наши виноградники.

       В Верхней Италии, с тех пор как там начали заниматься шелководством, вместо названных деревьев употребляют шелковичный или тутовый (Morus alba), и между них разводят маис, тоже введенный уже в позднейшие времена из Америки. Если почва, несмотря на такое сильное и продолжительное истощение, и при том оставляемая без всяких забот, в особенности относительно возвращения извлекаемых из нее минеральных веществ, все таки дает обильные урожаи, то это должно приписать чудному климату Верхней Италии.

       Случалось, что некоторые из больших вилл соединялись с прилегающим к ним выше по горе лесом, известная часть которого принадлежала иногда владельцу виллы. В таком случае, в лесу прокладывались дорожки, чтобы можно было гулять в тени в жаркое летнее время, тогда как отдаленные части леса представляли много удобств для охоты. Эта часть первобытного леса, примыкающая к вилле, представляла в двояком значении теперешний дикий парк. Во-первых, там содержались дикие звери, а во-вторых, за исключением дорожек, проведенных без всякого определенного плана, лес поддерживался в его первобытном, диком состоянии. Римляне, подобно грекам, которые впервые ознакомились с такими парками в Азии во времена Ксенофонта, называли их парадизами, — название, которое, как я уже говорил, до новейшего времени употребляется в Персии, для обозначения особенных, описанных уже мною парков.

       Во времена наибольшей роскоши в Риме, при каждой вилле должен был находиться еще особенный дикий парк, который, по изобилию содержавшихся в нем животных, можно сравнить с теперешним зверинцем или зоологическим садом и который, подобно плодовому саду и огороду, был расположен вблизи виллы. Такой дикий парк или зверинец отличался, впрочем, от наших тем, что был устроен с практическою целью и, между прочим, должен был поставлять провизию для стола. Поэтому там были устроены особенные помещения для откармливания преимущественно употребляемых в пищу животных. К последним принадлежали также павлины, улитки и орешковые сони (Haselmäuse), очень любимые римлянами. Пруды, акварии, птичники, помещения для больших животных и т. п. сменялись одни другими.        Наибольшею роскошью отличались в древнем Риме птичники. Между прекрасными колоннами устраивались особенные помещения для различных птиц, которыми здесь можно было не только любоваться, но и питаться. На передвижном столе, за которым усаживались гости, подавались последовательно различные жареные птицы. Число птиц, находившихся в таком элегантном птичнике, часто простиралось до 5,000. Поэтому не удивительно, что один такой парк занимал пространство в 50 гуф, а другой имел в окружности 4,000 шагов (Гуфа = 60 моргенов, морген = 0,234 десят., след. 50 гуф составят 702 десятины.).

       Перехожу теперь к собственно саду римской виллы, hortus. Большею частью он окружал виллу, т. е. жилище, и был обнесен стеною, которая обыкновенно так густо засаживалась кустарником, что ее совсем не было видно. Иногда для этого употреблялись, как напр. в вилле Плиния, самшиты, либо лавры. Прямые линии, господствовавшие в архитектуре виллы, естественно обусловливали прямые линии и при насаждении деревьев. Деревья и кустарники в римской и вообще итальянской вилле составляли только дополнение архитектуры, от которой и зависел вид и способ их посадки. Нельзя отрицать, что в основании этих садов, прежде нежели испортился вкус римлян, лежала благородная мысль, имевшая тем большее право на выполнение, что отдельные части сначала находились в полной гармонии к целому. Из некоторых комнат открывались виды на особенно красивые места сада. Видов же вдаль отсюда не было, если об этом не позаботились особо.
       С усилившеюся роскошью стали мало-помалу входить различные злоупотребления - порождения расстроенной фантазии. По словам Плиния, некто Матий, в начале нашего летосчисления, первый начал подстригать самшиты и придавать им произвольную форму.
       Вблизи виллы, а именно позади купален, находилось место для игры в мяч sphaeristerinm, где производились также и другие упражнения; поэтому он имел несколько отделений (circuli). Здесь же устраивались и гимнастические упражнения. Для плавания, как уже сказано, можно было пользоваться большим, наполненным водою бассейном (piscina), соединявшимся с купальнями. Середина передней покатости сада в вилле Плиния Младшего была оставлена открытою, так что с возвышенной трассы (fystos), устроенной перед виллою, открывался свободный вид на весь сад, который оканчивался в виде полукруга. Цветы, обыкновенно, находились здесь в изобилии. Они расли на широких терассах, но большею частью в ambulatio. Фиалки, без которых римляне не могли обойтись, красовались рядом с тюльпанами, нарциссами, ирисами, гладиолусами, анемонами, кавалерскими шпорами, маками, гвоздиками и др., сажавшимися иногда в виде арабесков. Употребление цветов для букетов, не говоря уже о вышеупомянутых розах, было в древние времена также обширно, как и теперь во всей Италии. Вероятно, букеты и тогда составлялись и продавались красивыми цветочницами. Поэтому цветы составляли в Риме значительную отрасль торговли и привозились на рынки садовниками и небогатыми владельцами вилл.

       Можно себе представить, что в садах вилл не было недостатка в розах. Впрочем, они росли обыкновенно в отдаленных частях сада и составляли там особенные розовые сады (гоsаrіа). В вилле Плиния подобный гоsаrіum занимал первое место в углублении гипподрома. Сравнивая по естественной истории Плиния список разводившихся тогда в Риме роз с каталогом кого-нибудь из наших садоводов, напр. Христиана Эргера в Кестрице, близ Геры, мы видим, что римляне ни относительно разнообразия, ни относительно совершенства цветов, не могли, конечно, соперничать с теперешними садоводами.
       Точно так же, в саду каждой виллы непременно разводились акантусы. Но они росли не поодиночке, как у нас, в виде декоративных растений на зеленых полянах, а занимали довольно большие гряды. Гряды эти лежали обыкновенно на переднем плане, так что ими можно было любоваться с трассы. При своей темной зелени, они отчасти заменяли дерн, который в Италии, по причине сильной жары, мог поддерживаться не иначе, как с большим трудом, если только вилла не имела особенно благоприятного положения. Широкое крыльцо, как напр. в вилле Плиния, вело вниз в большой гряде акантусов, за которыми расстилалась равнина.
       Затем важное значение имели росшие на особых грядах или же разбросанные по всему саду лавровые и самшитовые или буксовые деревья, которым искусственным образом придавали различные формы, в особенности фигуры животных. Вилла Плиния по преимуществу отличалась подобными затеями. Так спуск (pulvinus), ведший с террасы к гряде акантусов, был обсажен стоявшими один против другого буксами, представлявшими разных животных.

       В больших виллах, как вилла Плиния, прилагались большие старания к устройству всякого рода увеселений. Вокруг плантации акантусов лежало гульбище (ambulatio). Оно было расположено таким образом, что составляло нечто отдельное и заканчивалось низкорослыми, разнообразно подстриженными буксами, составлявшими как бы живую изгородь. На этом гульбище не было больших деревьев; здесь сажались только кустарники, для того, чтобы они не заслоняли вида с трассы. Здесь гуляли обыкновенно вечером, когда уже не беспокоило более солнце.
       За гульбищем начиналось gestatio, слово, которое переводится иногда посредством «аллея», иногда — «дорога». Хотя сам Плиний ничего не говорит о нем, но по другим римским писателям очевидно, что gestatio некоторым образом соответствовала нашим бегам. Впрочем, здесь катались не верхом, — римляне, кажется, вообще не отличались большою охотою к верховой езде — а в легких экипажах, дамы же появлялись в носилках. Обыкновенно gestatio не имела никакого определенного вида; она могла быть устроена, да часто и устраивалась, самым простым образом. Достаточно было, чтобы она достигала своей цели — чтобы можно было в экипажах и носилках прогуливаться там в тени.
       Иногда gestatio занимала значительное пространство. Порою там устраивались подражания разного рода садам других вилл и даже строениям. Нередко она простиралась за пределы собственного сада (hortus) и соединялась с открытым полем, с окрестными нивами и лугами. Часто даже аллеи прямо вели в открытое поле, или, по крайней мере, из них открывались живописные виды вдаль.
       Но часто gestatio, как и в тускийской вилле Плиния, была определенного, симметрического вида и составляла, в таком случае, особенную часть большего сада. В тускийской вилле Плиния она представляла собою круг и была окаймлена разновидными буксами и низкорослыми, карликовыми деревьями. Все было обнесено стеною, которая скрывалась за постепенно возвышавшимися буксами. За стеною лежал луг «столь же замечательный своею природною красотою, как предыдущее — искусственною». Далее шли поля, деревья и опять луга.

       Особенную часть тускийской виллы занимал hippodrom, о котором Плиний говорит, что он своею прелестью превосходит все здания и вообще всю виллу. Надо полагать, что он занимал немалое пространство. Без сомнения, он примыкал к вилле (т. е. к зданию) и непосредственно соединялся с рядом комнат. Роскошные платаны, внизу обвитые плющем, окружали открытое, вытянутое в длину пространство, между тем как позади все заканчивалось несколькими рядами кипарисов, составлявшими полукруг. Между и позади платанов находились буксы самых разнообразных видов, к которым примыкали росшие в своей натуральной красоте лавры, «тень которых сливалась с тенью платанов».
       Открытая середина между платанами была засажена самыми разнообразными растениями. Маленькие ручейки, заимствовавшие воду из большого бассейна, струились по всему гипподрому и своим живительным началом освежали растения. Здесь тоже преобладал букс, употреблявшийся для обсадки дорожек, представлявших различные фигуры, или имя владельца или садовника, как это и теперь встречается еще во Франции. Попеременно возвышались то пирамиды, то шары. В самых красивых гипподромах внутреннее пространство обсаживалось низкими, т. е. подстриженными, платанами, «как бы в подражание перенесенному сюда полю». На верхнем конце гипподрома находилось stibadium, столовая, осененная переплетавшимся виноградом поверх четырех столбов каристского мрамора. В него прямо можно было попасть, выйдя из ближайших комнат виллы. Садились (или, по римскому обычаю, возлегали) вокруг обложенного мрамором водного бассейна, на окраинах которого становились кушанья. Десерт плавал по бассейну на подставках в виде рыбок и птиц. Фонтан, с одной стороны поддерживал свежесть в воздухе, а с другой — плеск падающей воды был очень приятным дополнением к обеду на чистом воздухе.
       Директор Мейер полагает, что stibadium находился в розовом саду. По описанию же Плиния, последний лежал в задней части гипподрома. Во всяком случае, здесь для stibadium'а было очень удобное место.

       Напротив, т. е. сзади stibadium'а, находилось cubiculum, спальный павильон, устроенный сообразно со всевозможными прихотями жаждущего наслаждений римлянина лукулловских времен. По словам Плиния, павильон блестел мрамором и утопал в окружающей его зелени, которая, сообразно с тем, смотрели на нее из верхних или из нижних окон, представляла различные оттенки. Самое ложе помещалось, однако, в небольшой и вероятно чрезвычайно роскошно убранной комнате, а в смежном с нею маленьком кабинете (zothecula) с окнами во все стороны. Несмотря на это, в нем царствовал полумрак, потому что внешние стены павильона до самого верху были густо обвиты виноградом: «ты покоишься тут, как в тенистом лесу, только дождь тебя здесь не беспокоит». От фонтана воздух становился еще прохладнее, чем он мог быть сам по себе.
       Во многих местах гипподрома устраивались мраморные сидения, на которых можно было спокойно отдохнуть. Вблизи пробивались из-под земли источники, образуя маленькие журчащие ручейки.

       Теперь я перехожу к естественному развитию у римлян парков или парадизов. Существование парадиза, также как и теперь, предполагает значительные средства владельца. У простых, всех равных между собою греков, не было парадизов, да они, при повсеместной обработке почвы и, следовательно, недостатке нужного для них пространства, и не могли там существовать. Но очень вероятно, что македонские цари, распространивши свое владычество или, по крайней мере, верховную власть над Грецией, устраивали парадизы точно также, как и персы, покоренные впоследствии Александром.
       Естественно, что при больших средствах и парадизы бывали богаче и обширнее. При неограниченных деспотах подданные были собственно рабами, которые при устройстве парков обязаны были участвовать в работах, или по крайней мере доставлять нужные для этого деньги. Я уже сказал, что парадизы, конечно в гораздо меньших размерах, существовали уже в последнее время римской республики, но свое настоящее значение они получили только при императорах, пользовавшихся неограниченною властью.

       Первый парадиз такого рода в Италии, а именно в самом Риме, был устроен императором Нероном. Он несколько походил, хотя в гораздо меньших размерах, на парадиз Кира Младшего, на реке Меандре, в Малой Азии, по крайней мере, относительно упомянутого принципа пользы. Парадиз этот был разведен Нероном на месте сгоревшей части города, подле его дворца. Римляне, прежде так гордившиеся своею свободою, в продолжении менее даже чем одного столетия, дошли до того, что молча повиновались, когда Нерон запретил возобновление выгоревших кварталов и спокойно допустили, чтобы на этом месте был разведен парк для их царя и повелителя.
        Какое было дело императору, что тысячи его подданных, лишенных пожаром своих жилищ, не знали где им опять строиться! Этот парадиз, без сомнения, оказывал благодетельное влияние на состояние народного здоровья римлян, в особенности выигрывал в санитарном отношении дворец самого императора. Парадиз этот, устроенный в Риме, являлся скорее простою сельскою местностью, чем парком, в собственном значении этого слова. Нерон не предполагал гулять и кататься в нем, он хотел только — и тут он был совершенно прав — иметь возможность дышать более чистым и свежим воздухом. Между деревьями находились озера, в свою очередь сменявшиеся лугами и нивами.
       В первом столетии после Нерона, я не знаю ни одного императора, который находил бы удовольствие в разведении парадизов. Безнравственность и испорченность в императорском городе скоро достигли крайних пределов. Тщетно боролись против этого некоторые из лучших императоров. К таким принадлежал Адриан. О нем известно, что он вблизи Тибура (нынешнего Тиволи) основал парадиз, имевший в окружности семь римских миль (почти121/4 верст, принимая итальянскую милю =1,74 верст). К сожалению, теперь ничего более нельзя сказать о нем; остались только одни многочисленные развалины от его построек. В продолжении десяти лет Адриан путешествовал по своей обширной империи. Не довольствуясь тем, что подобно упомянутому уже китайскому императору и Наполеону I, он, повсюду куда ни приходил, забирал различные произведения искусств для помещения в своем Тибурском парке, он устраивал еще в нем подражания замечательным местностям и предметам, которых он не мог взять с собою, как напр. Темпейскую долину, рощи лицея и академии с знаменитыми аллеями философов, египетский Канопус и т. п.
       Теперешнее Тиволи представляет наклонную равнину, на которой находятся многочисленные развалины, разъясняемые археологами с большим или меньшим успехом. Позади этой равнины гора поднимается, и там открывается многочисленные ущелья, тогда как с другой стороны возвышаются поросшие иногда деревьями скалы, что все вместе составляет необыкновенно живописный вид. После Адриана, сколько мне известно, хотя некоторые императоры и строили еще роскошные виллы, но о разведении при них садов или парков не упоминается ни римскими, ни другими писателями. Так, император Антоний Пий основал в Лавинии (теперешний Пратин, лежащий неподалеку от моря, в 17 итальянских милях от Рима, и принадлежащий теперь князю Боргесе) виллу, развалины которой свидетельствуют еще о ее величине и роскоши. Как и относительно плиниевой виллы, сделаны были попытки представить ее вид с помощью планов и рисунков. К сожалению, все они, кажется, более похожи на фантазию, чем на действительность.

       Император Верр, вблизи Via Claudia, недалеко от Рима, тоже выстроил себе виллу, приобретшую громкую известность устраивавшимися в ней роскошными пирами, стоившими громадных сумм. Наконец, упомяну еще о вилле обоих императоров Гордианов, вблизи Пренесте (теперешней Палестины), на юго-западном склоне Савинских гор, в 94 милях от Рима, так как она была одною из самых великолепных и самых роскошных по отделке вилл, какие когда-либо существовали. Знамениты были находившиеся в ней портики из драгоценного мрамора. Один из этих портиков состоял не менее, как из 200 колонн.