К. Кох. Исторические сведения о садоводстве и садовых насаждениях, 1876 г.

VI.

Французский и голландский стили. Реакция в живописи.

       Перехожу к французскому садовому стилю. Так как он чрезвычайно близко подходит к итальянскому и собственно, в основном принципе, ничем от него не отличается, то я не стану здесь слишком распространяться. Несмотря на то, что в большей части французских садов трех последних столетий личность каждого владельца имела значительное влияние на их устройство, и фокусы различного рода и здесь играли большую роль, в них сразу виден вежливый, любезный француз, который никогда не позволит себе, подобно итальянцу, грубого обращения с гостем. Напротив, он старается его приятно удивить, а если иногда и позволяет себе пошутить, то шутки его самого невинного свойства; они ограничиваются напр. статуями, делающими гримасы при взгляде на них, или лавочками, из-под которых раздается голос мяукающей кошки, как только на них сядешь, или которые вдруг распадаются, как только до них дотронешься. Упомянутые выше лабиринты в садах встречались во Франции гораздо чаще, чем в Италии; но в них не доводили шуток до крайности. Во французских садах, напротив, преобладали приятные неожиданности. Искусственное эхо повторяло произносимые слова, а стоящие местами нимфы привлекали гуляющих своим чудным пением. Иногда казалось, что голос слышится с облаков, или же наоборот, будто певица находится под землею. Появлялся Орфей со своею арфою и разные животные начинали плясать каждый по-своему. Двигающиеся фигуры, руко¬водимые невидимыми людьми, внезапно появлялись на подмостках и исполняли различные пьесы и даже оперы. Для последних иногда приглашались знаменитые певицы, получавшие, разумеется, за это громадное вознаграждение. Сад в Тюильри с самого начала состоял, из отдельно посаженных прекрасных деревьев, под которыми по вечерам, когда здесь исполнялись различные музыкальные пьесы, собиралось все общество. Елисейские же поля, особенно во времена второй Империи, претерпели значительные изменения. Непрерывные стены кипарисов и гранатов, сменявшиеся птичниками и прудами, наполненными рыбой, прежде играли здесь важную роль.

       В конце XVII столетия Ленотр произвел резкий переворот в садовом стиле; зависимый стиль не только был восстановлен в своей первобытной чистоте, но сделался еще более архитектурным, чем прежде. Игрушки и фокусы разного рода были окончательно изгнаны. В саду министра финансов Фуке, Ленотр таким блестящим образом выполнил это восстановление прямолинейного стиля, что король Людовик XIV, любивший по всем великолепие и роскошь, назначил его главным директором своих садов, и затем возложил на него поручение разбить в Версале, при строящемся у подножия холма дворце, соответственный ему сад. Ленотр понял свою задачу и свой век. Людовик XIV, в то время бывший уже неограниченным властелином, окружал себя роскошью, напоминавшую времена египетских и ассирийских деспотов глубокой древности. Он мог произвольно распоряжаться деньгами своих подданных. Если ему и этого было мало, он грабил немецкие земли. Его фаворитки и духовники следовали примеру своего повелителя и нередко даже превосходили его в этом.
       Холм, о котором идет речь — неплодоносный и безводный — был чрезвычайно живописно расположен. В виду его Людовик XIV задумал воздвигнуть, с громадными издержками, один из великолепных дворцов для своей постоянной резиденции, намереваясь предписывать из него законы остальной Европе. Ленотр гениальнейшим образом выполнил свою задачу. Сад этот, без всякого сомнения, стоил не менее 200 миллионов франков, — громадную для того времени сумму. Хотя Ленотр преимущественно имел в виду три главных проспекта, которые и осуществил в самых величественных размерах, но, тем не менее, он вполне посвятил свое внимание и густо посаженным деревьям по обе стороны главных проспектов. Он разделил занимаемое ими пространство на отдельные кварталы, из которых каждый имел свой особый вид и устройство. Вследствии этого явилось то разнообразие, которое, при великолепии и роскоши, господствовавшей в этих кварталах почти в такой же степени, как и на главных проспектах, постоянно приковывает глаз новыми видами и никогда не доводит до чувства пересыщения. Один квартал представляет даже целый маленький парк, с извилистыми дорожками и прудом посреди дерновой лужайки. В других кварталах прямые, а иногда идущие кругом дорожки образуют различные фигуры. Два квартала состоят частью из посаженных рядом деревьев, под которыми, однако, к сожалению, слишком, темно, чтобы можно было там дышать свежим воздухом, в собственном смысле этого слова, так как они еще окружены густыми деревьями. Хотя живительный элемент — вода — играет большую роль и в главном проспекте, но в особенности богато ею то место, где четыре квартала самой густой растительности сходятся углами и пересекаются под прямым углом широкими дорогами, с обеих сторон окаймленными рядами прекрасных деревьев; здесь вода является в виде самых разнообразных фонтанов. Направо и налево наполненные водою бассейны, довольно значительных размеров, также немало способствуют разнообразию густой растительности.
       Перед дворцом, в ширину дворцовых флигелей, на одном уровне с нижним этажом, находится большая терраса. Перед нею, в прямом направлении расстилается упомянутый главный проспект, два другие, меньшие проспекты — именно северный и южный — лежат по обеим его сторонам, направо и налево. Из них северный и, без сомнения прекраснейший, оканчивается на противоположной стороне, в виде полукруга, тремя рядами больших деревьев, который окружают бассейн, наполненный водою и поддерживаемый в его первоначальном виде. С другой стороны, в южном проспекте, на заднем плане лежит оранжерея. К сожалению, деревья в ней, как и во всех оранжереях Европы, за весьма немногими исключениями, не имеют более своих первоначальных, прекрасных округлых форм и все еще страдают от совершенно необъяснимой болезни, которая 15—20 лет тому назад внезапно распространилась по всей Европе. Прелестные цветники с обеих сторон украшают вход в малые проспекты. Несколько мраморных ступеней ведуть с терассы направо и налево на широкую дорожку; далее, надо еще спуститься с нескольких ступеней, чтобы достигнуть ровной поверхности малых проспектов. Деревья, подстриженные большею частью в виде шаров или пирамид, возвышаются на крайней оконечности проспектов и вполне гармонируют с высокими стенами из буков, которыми заканчиваются ближайшие кварталы.
       Большой или главный проспект почти втрое длиннее каждого из обоих боковых проспектов; он ведет вниз с холма, к его подножию, где за узкою дерновою площадкой один из великолепнейших в свете фонтанов бьет вверх сильною струею. Позади его лежит большой канал, куда опять собирается вода. Далее, вид заслоняется большими деревьями. Под самою террасой, только несколькими ступенями ниже, находятся два продолговатых бассейна с водою, мимо которых проходит дорожка, ведущая к самой очаровательной части проспекта, отличающейся самыми разнообразными фонтанами и водопадами. Здесь проспект расширяется на обе стороны и образует незаметные сверху дорожки, по которым, желающий поближе ознакомиться с местностью может спуститься вниз. Проспект этот живо напоминает такие же местности итальянских садов и подобно последним, рядом с изображениями мифологических богов и героев, украшен множеством самых разнообразных фантастических фигур, сделанных из лучшего белого мрамора. Как бы для того, чтобы дать отдохнуть глазу и приготовить его к величественному виду фонтана, проспект разом суживается и переходит в красивую мнимую площадку, покрытую дерном. Площадка эта обсажена с обеих сторон высокими деревьями, которым, конечно, только ножницы придали их строго определенную форму. Плотные стены из белого бука и здесь отделяют площадку от бокового квартала.

       Как ни сильно, можно бы сказать, подавляющее впечатление, производимое, в особенности главным проспектом, на каждого даже днем, но тот, кому посчастливится увидать его при волшебном освещении в темную ночь, когда одни только звезды сверкают на небе, тот поистине может вообразить себя перенесенным в какое-нибудь волшебное царство фей. Несколько лет тому назад, мне случилось быть в Париже как раз в то время, когда супруг испанской королевы Изабеллы посетил императора Наполеона III в Версале, и когда в честь его были устраиваемые великолепные празднества, между прочим, особенно замечательные ночными иллюминациями версальского сада с роскошными фейерверками. Благодаря любезности тогдашнего прусского посланника в Париже, графа фон Гатцфельда, и я получил входной билет на террасу. Сотни тысяч разноцветных фонариков висели на всех деревьях и на высоких буковых изгородях, то соединяясь в разнообразные, соответственные случаю фигуры, то образуя гирлянды, соединяющие одно дерево с другим, а местами даже противоположные стороны проспекта. Кроме этого, были приложены все старания, чтобы сделать освещение насколько возможно более ярким. Время от времени зажигались бенгальские огни, с изумительною быстротою и разнообразием переходившие из одного цвета в другой. Перед большим фонтаном горело изображение, в то время недавно только взятой французами крепости Пуэблы, которая, еще задолго до начала фейерверка, ясно и отчетливо выделялась на заднем плане, будучи освещена самым ярким светом. Сто ракет, пущенные разом и заряженные самым разнообразным способом, огненным дождем, так называемыми водяными лягушками, возвестили начало осады крепости, т. е. величественного фейерверка. Сейчас же, вслед за этим, появилась крепость вся в пламени, и огненные потоки, иначе нельзя этого назвать, устремились вниз с одного яруса на другой. Крепость внезапно обрушилась, и позади ее громадный, ярко освещенный фонтан величественно возносился к верху.

       В то время, когда яркая звезда Людовика XIV блестела во всей Европе, он был идеалом самодержца, которому рабски подражали все крупные и мелкие властители, особенно в нашем, тогда еще разъединенном отечестве. Всякий желал иметь свой Версаль и тратил на это непомерные суммы.
Ленотр вызывался даже в Италию и Англию для устройства там садов в подобном чистом стиле, но совершенно в другом роде. К сожалению, мне не пришлось видеть сада в Гринвиче и потому я не знаю, насколько он еще поддерживается, между тем как лондонский Джемс-парк давно уже сделался народным садом в новейшем стиле.

       Первый большой сад в стиле Ленотра был устроен в царствование Петра Великого в Петергофе, в окрестностях Петербурга, даровитым учеником Ленотра, Леблоном. Местность здесь представляет равнину, которою Леблон искусно воспользовался. Я не имею в виду описывать Петергоф, но считаю долгом упомянуть, по крайней мере, о величественном проспекте, который оканчивается у самого моря. Я имел случай видеть его в первый раз при роскошном освещении, по случаю празднования тезоименитства императрицы Александры Федоровны, супруги императора Николая I; это было в 1836 г. Проспект представляет здесь громадный фарватер. Массы воды из близлежайшего моря поднимаются к большому бассейну, откуда по маленьким уступам в виде каскадов опять падают в море. Разумеется, здесь, как и в Версале, нет недостатка в необходимых украшениях и фигурах на воде и по берегам. В целом, сад этот произвел на меня какое-то успокоительное и вполне приятное впечатление, но мне показалось, что стиль Ленотра не совсем годится для крайнего севера. Изумительная чистота, господствующая здесь, как и во всех императорских, садах, в России, неизмеримо возвышает их прелесть. К этому присоединяются еще прекрасные деревья, растущие здесь, несмотря на северный климат, и искусное расположение деревьев, которое едва-ли можно встретить даже в странах, пользующихся более благоприятным положением.

       Если в Версале и преимущественно в трех проспектах, верно отразился характер французского народа, то в Шенбрунне, около Вены, не менее ясно высказался по-немецки. Дворец расположен здесь на равнине, перед идущим в гору проспектом. Боковых проспектов нет. Довольно широкая и длинная площадь, с обеих сторон окаймленная высокими стенами из белого бука, тянется от дворца до подножья довольно круто поднимающегося холма, она украшена садом в прямолинейном стиле; широкая продольная дорога пересекает площадь и делит ее на две большие части, направо и налево, покрытые травою. Здесь мало фигур в виде арабесков, которых нельзя различить ни из дворца, ни с высоты холма, зато множество клумб цветущих кустарников, сменяемых клумбами пестролистных высоких растений, на некотором отдалении нарушают однообразие зеленого дерна. У подножья холма, как и в Версале, красуются, соединенные живописнейшими группами, разнообразные фонтаны с громадными бассейнами, мраморными группами и статуями. Последние, однако, представляют в Шенбрунне одни только мифологические фигуры древности и не имеют ничего общего с образами причудливой фантазии, которая в Версале является на переднем плане. Кроме фонтанов здесь проложены крытые дорожки, откуда открывается чрезвычайно живописный вид на большую равнину, расстилающуюся перед дворцом. Далее, извилистые дорожки ведут на вершину холма, увенчанного бельведером, который поддерживается колоннами коринфского ордена. Вид отсюда в сторону дворца, хотя тоже не оставляет ничего желать более, но панорама на Вену и ее ближайшие окрестности, поистине, принадлежит к самым величественнейшим и живописнейшим видам, какие где-либо можно встретить. Густая растительность за живою изгородью из белых буков пересекается широкою дорогою, начинающуюся от подножия холма. По обеим сторонам стоят прекрасные липовые деревья, а за ними стены из буков, которые примыкают с одной стороны к зверинцу. Кварталы, наподобие версальских, находятся только внизу со стороны дворца, на верхней же стороне растительность переходит мало-помалу в английский парк, который далее сменяется большими лугами, усаженными роскошнейшими экземплярами высоких деревьев. В новейшее время сад , благодаря своему гениальному директору г.Веттеру, во всех своих частях подвергся многим существенным изменениям, причем, относительно большого цветника, перехода в парк и самого парка было обращено исключительное внимание на требовании настоящего времени, и немецкий характер выступил еще ярче.

       Третий сад, устроенный в подражание версальскому, находится в Казерте, к северу от Неаполя; равно как и Шенбрунн, он был устроен в первой половине прошлого столетия. Если о Шенбрунне можно сказать, что он вполне соответствует немецкому характеру, то сад Казерты, а в особенности тамошний дворец, служит выражением настоящего итальянского типа в благороднейшей его форме. Остается только пожалеть, что так мало путешественников посещает Казерту. Сад занимает гораздо большее пространство, чем версальский и заключает в себе только один проспект, длиною в полчаса ходьбы. Проспект заканчивается обильно орошенным, круто поднимающимся холмом, на котором возвышаются отдельные скалы. Немного выше середины холма, из живописно сгруппированных камней вытекают массы воды и образуют водопад, по великолепию своему превосходящий все, что только можно встретить в этом роде. Вода собирается в обширном бассейне, расположенном у подножия холма, откуда она, по едва заметно спускающейся поверхности, образуя на известном растоянии каскады, течет по узкому, прямому руслу до самого начала большой и широкой равнины, расстилающейся перед дворцом, и здесь теряется из виду. Высокие живые изгороди, за которыми начинается густая растительность, как бы стеною окаймляют с обеих сторон водный канал с его каскадами, а от дворца к нему ведет прямая, широкая дорога, местами с обеих сторон обсаженная подстриженным кустарником, составляющим плотную живую изгородь. В дополнении всей картины здесь же находятся прекрасные луга, хотя цветов, к сожалению, почти совсем нет.

       Четвертое, не менее величественное подражание версальскому саду находится в самой Германии, в окрестностях Касселя, где в начале прошлого столетия воспользовались для этого прежним увеселительным замком Вейсенштейн с его садом; имеющим два часа в окружности и возникшим преимущественно не находившегося там леса. Вильгельмс слишком известен, чтобы нужно было давать подробное его описание; тоже самое можно сказать и о нашем Сансуси.

       Голландский стиль от французского и итальянского отличается существенно тем, что основой ему служит определенная, неизменная идея, причем личность и воля отдельного владельца не окалывают никакого обусловливающего влияния на садоводство. Видевши дом какого-нибудь одного богатого голландца, с садом, можно составить себе верное понятие о виде и устройстве всех остальных. Даже дома и сады менее богатых, но, во всяком случае, зажиточных голландцев во всей стране имеют почти одно и тоже устройство. При густом населении страны, в Голландии люди живут очень тесно и близко одни от других, вследствии чего поместья богачей часто образуют более или менее сплошные, непрерывные ряды домов.
       В этом отношении особенно замечательна небольшая речка Фехт, которая берет начало недалеко от Амстердама и в своем течении к югу до самого Утрехта, по обоим берегам, густо усеяна подобными поместьями. К сожалению, роскошь и великолепие, господствовавшие там прежде, в настоящее время совершенно исчезли, сообразуясь местами, как мне говорили в самой Голландии, с требованиями новейшего времени. От той блестящей поры у нас сохранилось, впрочем, произведение «La Vechte triomphante» с рисунками, которые по крайней мере дают нам возможность, хотя сколько-нибудь, ознакомиться с тогдашним состоянием этой местности.
       Кроме этого, в Фелуве, округ Гельдерланда, находится еще другой непрерывный ряд домов и дач. Между ними есть и королевский дворец Ванлоо и немалое число замков и дач, принадлежащих представителям местной высшей аристократии. Сохранившееся у нас сочинение, с изображениями этой местности, принадлежащее Адриану Ван-дер-Лаану, знакомит нас с видом замков и садов в этой части Голландии, какой они имели в первой половине прошлого столетия.
       Хотя в голландском садовом стиле тоже допускаются искусственным образом подстриженные живые изгороди и изображения животных из буксовых деревьев, как в Италии, но дома и цветники существенно отличаются от итальянских. Подобно семитам, а еще более туркам, перенесшим на север архитектурный и садовый стиль первых, голландцы любят самые разнообразные соединения пестрых, ярких цветов. Красные кирпичи, скрепленные белым цементом, составляют стены домов, которые, кроме того, во многих местах выкрашены и выложены пестрыми фарфоровыми изразцами. Крыша тоже выкрашена яркими цветами с различными пестрыми украшениями.
       В саду устраиваются террасы, украшенные разнообразными арабесками из пестрых камней; даже дорожки и те пестрые. Лиственные кроны липовых деревьев и вязов подстригают и, таким образом, придают им произвольную форму, между тем как стволы их окрашивают белою краскою.
       В Голландии очень любят, чтобы жилище было расположено на острове. С этой целью, вокруг дома вырывается канал, и вырытая земля служит в то же время для возвышения почвы. Голландцы большие гастрономы и в особенности любят хорошие плоды; поэтому вблизи самих жилищ у них всегда можно встретить пирамиды или шпалеры различных плодовых деревьев. Кроме того, разводятся у них карликовые плодовые деревья в горшках, или так называемые горшочные померанцы, которые в Голландии заменяют настоящие итальянские померанцы.
       Сад, в котором всегда находится возвышенная терраса, состоит из нескольких четырехугольных отделений, засаженных плодовыми деревьями, имеющими пирамидальный вид; здесь же растут и декоративные, преимущественно можжевеловые и тиссовые деревья, тоже в форме пирамид. Карликовые, низкорослые буксы служат для бордюра. По обеим сторонам широких дорог часто идут крытые липовые аллеи; кроме того, в садах бывают еще отдельные четырехугольные беседки в виде комнаты с дверями и окнами. Еще надо упомянуть о расставленных в иных местах статуях из песчаника, изображающих преимущественно детей, типом для которых послужили картины Рубенса. Наконец, в каждом голландском саду непременно есть гроты и пруды. Первые всегда, по возможности, пестры и украшены преимущественно раковинами.
       Голландские сады всегда обильно украшены цветами, которые прежде встречались здесь еще в большом количестве. Не говоря уже о страсти голландцев к тюльпанам и гиацинтам, как и вообще ко всем луковичным растениям, а следовательно и ранункулусам и анемонам, которые еще и теперь составляют обширную отрасль торговли во всем образованном мире, громадная заслуга голландцев состоит во введении и распространении новых растений, особенно в XVII и XVIII столетиях. Я упомяну только об индийских азалиях, к которым надо прибавить еще некоторые другие японские и китайские кустарники и вообще цветы.

       Странное явление — чем более пейзажное садоводство или, скорее, вообще все образовательное садовое искусство в последнем столетии приходило в упадок и порождало различные неправильности и извращения вкуса, тем выше становилась пейзажная живопись, которая, наконец, в произведениях Николая и Каспара Пуссенов, Клода Лоррепа и Рюисдаля достигла наибольшей степени развития. В первые времена Возрождения, даже у величайших мастеров живописи в Италии, пейзаж служил только аксессуаром, употреблявшимся по необходимости и, при поверхностном изучении природы, стоявшим всегда иа заднем плане. Несмотря на то, что леса Италии представляли в этом отношении превосходный материал, итальянец, ревностно предаваясь изучению человека, никогда не мог серьезно отнестись к точному изучению дерева и вообще пейзажа. Столь прославленные ветхозаветные фрески Беноцо Коцоли в Кампо Санто в Пизе, относительно ландшафтов, виднеющихся иа их заднем плане, по моему мнению, вовсе не имеют того значения, которое им обыкновенно приписывается. Ландшафты эти представляют скорее фантастические образы, чем натуральные изображения, явившиеся вследствии глубокого изучения природы.
       Характер деревьев, т. е. то, как на различном отдалении представляются глазу различные деревья, в особенности относительно расположения ветвей и формы листьев, был, повторяю, почти до новейшего времени неизвестен в Италии; окраска дерева, вызываемая переменами света и тени, заменяла форму, которой итальянец не придавал большого значения и к которой относился крайне небрежно. Равным образом условное отношение древесной растительности к небу и воздуху в живописи оставалось неизвестно итальянцам до тех пор, пока в конце XVI и в начале XVII ст. они не познакомились с ним по произведениям нидерландца Поля Бриля.

       Первый самостоятельный пейзажный живописец в Италии, венецианец Ганнибал Карачи, сделал, разумеется, только то, что можно было в то время сделать в этом отношении, при столь незначительном знакомстве с растениями; особенное же расположение ветвей и листьев, характеризующее каждое дерево, и ему было тоже неизвестно. Оно было признано только при выше упомянутых пейзажистах Севера. Сильно ошибается тот, кто предполагает, что живописцы Николай и Каспар Пуссены, Клод Лоррен и Рюисдаль сами создали свои, по справедливости, столь высоко ценимые произведения и что они возникли в их гениальной фантазии. Теперь всеми признано, что пейзажи этих художников представляют самое верное изображение природы и жизни.
       В берлинском музее находится один из пейзажей Клода Лоррена. На кого не производила сильного впечатления его красота и прелесть! Профессор Беллерман, известный и прославленный по заслугам пейзажист, особенно хорошо передающий красоты тропических местностей, в одном из лучших своих пейзажей, изобразил несколько каменных дубов, которые в большом количестве растут по берегам Албанского озера, особенно вблизи Кастель Гандольфо. Сравнивая эти дубы с теми, которые виднеются на заднем плане пейзажа Клода Лоррена в Берлинском музее, можно подумать, что образцами дубов, представленных на обоих пейзажах, служили одни и те же деревья. Так поразительно их сходство между собою!