К. Кох. Исторические сведения о садоводстве и садовых насаждениях, 1876 г.

VII.

Независимый садовый стиль в Англии, Северной Америке, Франции и Германии.

       Теперь я перехожу к свободному и независимому садовому стилю. Реакция против извращенного вкуса в устройстве садов и парков уже рано получила в Англии большое значение. Пуританизм жителей этой страны высказался не в одной только религии; вообще он имел значительное влияние на человеческое общество. Уже во второй половине XVI ст. Франц Бэкон высказался в этом отношении, доказывая, что в одной только природе можно почерпать истину, что поэтому наблюдения природы далеко превосходят все расчеты человеческого, а, следовательно, подверженного возможности частых ошибок, духа. Неправильные и нелепые порождения последнего, появившиеся в садах, особенно у итальянцев и французов, внушали ему отвращение. Бэкон выражает желание, чтобы при разведении садов и парков имели руководительницею одну природу, поэтому он требует для садов непременно волнистой почвы, какою, в больших или меньших размерах, она является на всей поверхности земного шара. Он даже вполне определяет условия, какими надо руководствоваться при устройстве садов и парков, и прямо говорит, как должен быть расположен сад. С мнением Бэкона согласен и Мильтон. В основание его Потерянного Рая легли сады, устроенные единственно в свободном стиле.

       Но только во второй половине XVII столетия начались первые практические применения свободного и независимого садового стиля, именно в саду Аддисона в Бейктоне. По мнению Аддисона, самые совершеннейшие произведения искусства далеко уступают произведениям природы; он утверждает, что первые — только подражание последним и заимствовали от них свою форму и содержание; по его словам, они теряют тем более, чем дальше удаляются от природы и рассчитывают держаться на своем собственном основании. Как сильно, в самом деле, может заблуждаться искусство, когда оно не опирается на природу, видим мы у японцев, в странных образах, возникших в их дикой, необузданной фантазии. По словам Аддисона, обширная равнина, однообразие которой живописно нарушается садами и лесами, производит гораздо большее впечатление, нежели самая пышная роскошь, в так называемых увеселительных, т. е. устроенных в прямолинейном или зависимом стиле садах.
       Аддисон идет еще далее и в заключение приходит к мысли, впоследствии легшей в основание садов, князя Пюклер-Мускау. По ней, целая область должна быть обращена в сад, в котором, собственно разведение деревьев, занимало бы только небольшую часть. Архитектор Чамберс, изучавший в Китае независимый садовый стиль, еще более усвоил эту мысль; он хотел всю Англию превратить в природный сад, границею которому служило бы только одно море.
       По словам Аддисона, сначала нужно было появиться едким насмешкам Попа, особенно его знаменитому письму о ложном вкусе, для того, чтобы здоровый, т. е. основанный на природе, садовый стиль окончательно проложил себе дорогу. Влияние Попа было тем сильнее, что он сделал и применит своих воззрений в Твикингемском саду.

       Еще более было сделано для распространения свободного, опирающегося на природу садового стиля, современником Аддисона, пейзажистом Кентом, в конце XVII и начале XVIII ст. Результаты своего художнического изучения деревьев, Кент перенес с картин и свои сады и парки.
Чрезвычайно разнообразное расположение ветвей и листьев у различных деревьев, при нем в первый раз было признано в своих правах. Не упуская из виду единства целого, Кент тем не менее старался действовать частностями, и в своих садах и парках представил нам законченные картины, которые, будучи перенесены на полотно, произвели бы тоже самое впечатление. Волнистым линиям в контурах деревьев он придавал не меньшее значение, как и волнистой поверхности почвы. Подобно Попу, он требовал, чтобы сад вполне соответствовал окружающему его ландшафту и составлял бы только часть последнего.
       Кент первый ввел свободный садовый стиль в живопись, образовательное садовое искусство и пейзажное садоводство. Я не могу сказать, превышало ли, и насколько именно, знание Кента знания живших прежде него пейзажистов, обоих Пуссенов, Клода Леррена и Рюисдаля, о которых я говорил уже выше; но, во всяком случае, произведения его имели большое влияние на основательное изучение древесных контуров в искусную компоновку картин.
       Кент отнюдь не довольствовался одним только изложением своих взглядов; как мы видели выше, он применял их к делу, что ставило его в число значительнейших пейзажных садоводов того времени. Он сам устроил большое количество парков, как напр. клермонский, и пример его оказывал такое значительное влияние даже на поселян, что скоро в целой Англии не оказывалось достаточного количества людей, которым бы можно было поручить преобразование больших, устроенных в зависимом стиле садов, в природные парки. Некоторые из крупных землевладельцев воодушевились до такой степени, что, наконец, сами принялись за преобразование своих садов и действительно некоторые выполнили это очень удачно.

       К сожалению, образовательное садовое искусство скоро опять сделало шаг назад. Ученик Кента, садовод Броун, опять разобщил сад с окружающим его ландшафтом; он окружил его стеною. Как, отчасти, ни превосходно было внутреннее устройство такого замкнутого сада по системе Броуна, в нем недоставало однако того разнообразия, какого достигал Кент, соединяя сад с окружающим его ландшафтом. Влияние Броуна продолжалось, впрочем, недолго и ограничивалось только небольшими садами, в которых, однако, его воззрения нашли себе полное применение.
       При дальнейшем развитии свободного садового стиля, руководящими принципами остались, повсюду в Англии, принципы Кента. Они были еще более усовершенствованы некоторыми из крупных землевладельцев, между которыми наибольшая заслуга в этом отношении принадлежит Ченстону. К сожалению, и здесь заходили иногда слишком далеко, чересчур заботились о мелочах и подробностях, желая достигнуть этим еще большего разнообразия. Далее, постройкам и архитектурным украшениям было отведено гораздо большее место, чем это могло быть допущено при благородном, строго выдержанном целом. Последнее значительное влияние принадлежало архитектору Чамберсу, жившему во второй половине прошлого столетия, т. е. почти столетием позже. Как я уже сказал, он провел несколько лет в Китае, где изучал местные сады и парки.

       Следить здесь за дальнейшим, совершенно специальным развитием английского садового стиля и приводить имена людей, оказавших услуги в этом отношении, не входит в мою задачу; в заключение, я ограничусь только изложением устройства, которое окончательно получил, а, следовательно, имеет и теперь парк в Англии. Из дома, лежащего возле, а иногда и в самом саду, мы вступаем в pleasure-ground, который, будучи засажен растениями, постепенно переходит в настоящий парк. Чтобы тишина и уединение последнего не слишком сильно действовали на настроение духа и не наводили меланхолии на гуляющего, придумали противодействие, состоящее в так называемых lawns или лужайках, находящихся на конце парка или расположенных по его сторонам. Стада овец и коров пасутся здесь на свободе, не охраняемые пастухами. Эти лужайки чрезвычайно живописно нарушают однообразие парка, не мешая, однако, гуляющим погружаться в размышления.
       Наибольшую трудность при устройстве английского сада или парка всегда представляет pleasure-ground, так как в нем обыкновенно отражается характер и особенности владельца. Задача здесь состоит, преимущественно, в том, чтобы он вполне согласовался с внутренним устройством жилища. Если в последнем господствует простота и удобство, то это же самое должно отражаться и на pleasure-ground; если же жилище, что, к сожалению, теперь почти повсюду очень любят, обременено мелочами, в особенности разного рода безделушками, то не удивительно, если и примыкающая к нему часть pleasure-ground'a отличается всевозможными фокусничествами, особенно в цветнике.

       С этими парками частных лиц в Англии, не должно смешивать общественных садов, встречаемых чаще всего в больших городах, как напр. в Лондоне. Цель их естественно требует и иного устройства. Эти общественные сады в Англии представляют большие луговые равнины, засаженные в виде рощи деревьями и пересекаемые аллеями. Отчасти прямые или только слегка извилистые дорожки ведут от одного края до другого и тем дают возможность даже должностным людям пользоваться движением на чистом воздухе, не теряя на это времени, предназначенного для исполнения своих обязанностей. Под вечер здесь начинается corso. Весь высший свет появляется верхом на лошадях и в богатых экипажах показать свои роскошнейшие туалеты, между тем как менее богатое общество по-своему принимает участие в гулянии, расхаживая по дорожкам, лежащим тут же, вблизи, и предназначенным для пешеходов. Открытая местность позволяет видеть далеко вокруг себя и дает возможность разом окидывать взором многочисленные толпы гуляющих, снующих взад и вперед по всем направлениям. Днем, на больших луговых равнинах этих садов, пасутся большие или меньшие стада овец, смотря по состоянию их владельца, какого-нибудь члена общества мясников, платящих известную сумму за дозволение пасти здесь свои стада, которые немало способствуют оживлению и увеличению разнообразия, ландшафта.

       Такие открытые народные сады выращиваются в Англии самой природой, но у нас, в Германии, где летом, при невыносимо палящем солнечном зное, иногда по целым месяцам не бывает ни капли дождя, у нас это вовсе немыслимо. Напротив, в Англии, в этой стране туманов, яркий солнечный свет редко в полном блеске показывается на небе и почти никогда не бывает обременителен. Поэтому, недостаток света искусственно стараются там заменить некоторым образом цветниками, засаженными цветами и различными растениями с красивыми листьями самых пестрых и ярких цветов.
       К сожалению, по ту сторону Ла-Манша свободный садовый стиль, именно там впервые получивший счастливое и успешное применение, и поэтому обыкновенно называемый английским, с каждым годом все более исчезает в парках и народных садах, особенно в больших городах и их ближайших окрестностях; он уступает здесь место новому французскому стилю. Как ни натурален этот садовый стиль во Франции, и как ни верно передает он характер французского народа — по ту сторону канала он совершенно неестественен и представляет резкое противоречие с основательным, разумным и спокойным характером англичан.
       Между тем как прямолинейный, архитектурный садовый стиль Ленотра проложил себе дорогу во все страны Европы, где и господствовал почти до конца прошлого столетия, в самой Франции существование его было очень не долговременно.
       Кажется даже, что независимый садовый стиль во Франции, с тех пор как он приобрел самостоятельность, следовательно, уже давно распространился повсюду за пределами Парижа. К сожалению, до сих пор я мало изучал развитие этого стиля во Франции и даже, по крайней мере, насколько мне известно, там нет ни одного сочинения, которое бы могло дать какие-нибудь объяснения по этому предмету. Этот взгляд выработался во мне во время двух последних моих посещения Франции, где я пробыл довольно долгое время, в особенности на Западе, в Турени и Анжу, и имел возможность ближе ознакомиться с многочисленными старинными замками прежних вельмож государства и их интересными, столь богатыми вековыми деревьями садами. Мнение мое было подкреплено некоторыми моими приятелями, французами, которым я сообщал его. Судя по словам, оказывается более, чем вероятным, что подобные сады, устроенные в независимом стиле уже с давних пор встречались в южной Франции и попадаются отчасти еще и теперь.

       Вероятно, и королевские сады в провинциях тоже устраивались в независимом стиле, особенно когда расположенные в этих провинциях замки, как напр. в Блуа, выбирались для постоянного местопребывания некоторыми членами королевской фамилии. Что этот независимый садовый стиль был очень хорошо известен и Ленотру, видно из того, что и сам он, как я уже сообщил при описании Версаля, устроил одно отделение тамошнего парка в этом стиле. Возле самого же Версаля находятся два сада в Трианон, расположенные тоже в независимом стиле. Больший из них, с течением времени, приобрел громкую известность во многих отношениях: здесь работал основатель естественной системы, носящей обыкновенно его имя, Антуан де Жюссье, насаждением деревьев давший ей и практическое значение. Еще и теперь показывают дерево, посаженное его собственными руками. Перед взрывом великой французской революции, здесь, в идиллическом уединении, жила по временам злосчастная королева Мария Антуанета.
       Уже и в то время Франция имела многих замечательных людей, выказавших себя поборниками независимого садового стиля. Маркиз де Жерарден основал в Эрменонвиле свой знаменитый парк, который по своей простоте и безыскусственности ничем не уступает самому лучшему английскому парку в этом роде. Вателе своим знаменитым сочинением «Essai sur les jardins» сделал еще более в этом отношении, проводя в нем идеи, сообразные с фантазиями французского народа.

       Что сады, устроенные в независимом стиле, в самом деле, как я уже сказал, встречались во множестве во Франции, особенно в южной, видно и из сочинения известного дендролога Дюгамель де Монсо «Traite des arbres et arbriesseaux», которое появилось впоследствии изящным изданием с номенклатурой Линнея «Nouveau Duhamel». Чрезвычайное разнообразие деревьев, которые уже в прошлом столетии возделывались во Франции, ясно указывает на распространенность садов независимого стиля. В садах зависимого стиля довольно было бы самого небольшого количества древесных видов.

       Не менее ясно указывает на это и раннее знакомство французов с Северной Америкой и введение многих видов деревьев с того берега Атлантического океана. Уже в начале прошлого столетия парижский доктор Дьервиль (Dierville) посетил теперешнюю Канаду и вывез оттуда много различных деревьев. Во второй половине прошедшего столетия, Андре Мишо, по поручению французского правительства, посетил сначала Персию, а потом был послан в Северную Америку. Ему принадлежит заслуга введения огромного количества в высшей степени интересных и очень ценимых деревьев, в особенности из последней страны. Впоследствии сын его, Франсуа Андре Мишо продолжил его путешествие. Последний известен как автор большого сочинения о североамериканских деревьях.

       Великая французская революция во многих отношениях совершенно изменила характер французского народа. Не столько сами короли, сколько их многочисленные, мелкие и крупные вассалы в прошлом столетии, до такой степени угнетали бедный народ, что ему буквально нельзя было свободно вздохнуть. Революция сразу дала ему полную свободу, которою он, естественно, будучи до того совершенно незнаком с нею, сначала злоупотреблял самым грубым образом. Несмотря на это, в нем осталось, однако, довольно чувства человеческого достоинства. Не довольствуясь тем, что завоевал его для себя, он хотел еще поделиться им и с другими. Побуждаемый этим желанием, отуманенные счастьем толпы французов вторглись в Италию и Германию. Не удивительно, что быстро одерживая победу за победой, чувство собственного достоинства мало-помалу перешло у них в сильнейший эгоизм. Наконец, французы начали уже считать себя благодетелями всего света и там, где не тотчас же им покорялись, они силою старались снискать доступ своим благодетельным идеям. Дни, следовавшие за революцией, еще более благоприятствовали превосходству силы, которое достигло высшей степени во времена второй империи. К чувству собственного достоинства у французов присоединилось тщеславие и непомерно высокое о себе мнение. Они требовали, чтобы все удивлялись им и поэтому гонялись за эффектами. Однако, несмотря на эту ошибку, вызванную обстоятельствами и, можно даже сказать, слабостью других народов, французы все-таки остались великой нацией, которая во всех отношениях, и в нравственном развитии и в науках, снискала себе такую заслугу, как никакой другой народ. Жалкое состояние, в котором она теперь находится, не постоянно, оно только временно и переходное. Иго шовинистов, тяготеющее над нею в настоящее время, вероятно, очень скоро будет сброшено, и тогда Франция может забыть все, что случилось с ней и пожелать каждому другому народу то, чего она добивается для себя в больших размерах: полной свободы в собственном доме.
       Эта погоня за эффектом и в настоящее время составляет преобладающую черту в характере французского садового стиля. Француз не ставит своего светильника под горшок, как это, к сожалению, часто делает немец; напротив, у него он далеко освещает вокруг себя. Ему недостаточно самому довольствоваться тем, что он делает, он хочет, чтобы ему удивлялись и другие. Но при устройстве сада, для крупной мысли, требующей выполнения, француз слишком легко забывает частности и поэтому, при ее осуществлении, относится к ним вовсе не с такою точностью и тщательностью, как немецкий садовод, и часто даже совершенно пренебрегает ими. Поэтому не удивительно, что и в знаменитом некогда по праву парижском Buttes-Chaumont, в основании которого лежит, поистине, гениальная мысль, в частности встречаются местами громадные промахи против всякого эстетического чувства. Француз вовсе не находит неестественным, если в одной и той же рощице растут вместе вечнозеленые деревья, различные виды канн и подсолнечники.
       Когда знаменитейший, наравне с Альфандом, французский садовод, Барилье-Дешан, посетил, по моему совету, удачнейшее насаждение новейшего времени, парк Мускау, он говорил мне: «подробности очаровательны, целое же лишено всякого выспреннего полета». Основательность и благородная простота немецкого искусства были чужды человеку, столь даровитому в других отношениях. В венском Пратере, которому он хотел и должен был придать французский характер, Барилье-Дешан достаточно мог убедиться, как мало общего имеет теперешний французский садовый стиль с немецким.
       В настоящее время, француз более, чем когда-либо, добивается быстрых и резких перемен. Нужно, чтобы сад не давал ему опомниться и придти в себя. Кроме того, француз склонен только воспринимать впечатление, а не размышлять, как немец.

       Чего только не собрано на маленьком пространстве в Buttes-Chaumont. Отвесные скалы с шаткими, иногда доводящими даже до головокружения мостиками, которых, притом, никак нельзя миновать, величественные гроты, пруды, водопады и т. п. до такой степени быстро сменяются одни другими, что решительно нет времени, хотя иа минуту сосредоточить свое внимание на каком-нибудь одном предмете. Поперечник парка немного больше высоты скал, в нем находящихся. Растения служат им как бы одеждою и сменяются по временам цветочными грядками самых ярких и пестрых цветов, точно упрекающих темно-синее небо за его чистоту и ясность и соперничающих в яркости света с палящим солнцем.

       В половине пятидесятых годов во французские сады вошло еще новое условие: употребление южных и даже тропических растений с красивыми листьями, принимающими самые разнообразные оттенки, начиная от обыкновенного зеленого до темнейшего красно-пурпурового или коричневого, равно как желтого или ослепительно белого. Немногим известно, что нововведение это впервые появилось в Берлине еще в тридцатых годах и только 15—20 лет спустя достигло берегов Сены. Здесь оно встретило такое одобрение, что тотчас же нашло себе применение на всех общественных площадях, в так называемых скверах. Ниже, говоря о развитии немецкого садового стиля, я еще поговорю об этом нововведении подробнее.
       Нововведение это получило применение в знаменитом парке Монсо. Почва в нем только слегка волниста. Вместе с этим нововведением, в упомянутом парке есть все, что бывает в английском pleasure-ground, причем, конечно, некоторые частности уклоняются в сторону. Разумеется, здесь нет недостатка и в развалинах и в журчащих ручейках. Тропические растения всех видов, преимущественно деревья с красивыми листьями, растущие отдельными экземплярами или соединенные групами, сменяются небольшими, низко подстриженными и чрезвычайно чистосодержанными лужайками. Пестролистные растения, к сожалению, слишком густо посаженные, повсюду составляют, самый приятный контраст с зеленью остальной листвы и дерна.
       Здесь появляется весь высший свет Парижа в своих элегантных и роскошных туалетах. По вечерам великолепные коляски медленно проезжают по широким дорогам парка, и тем доставляют пешеходам, которые впрочем, за совершенным почти недостатком тени, появляются здесь в очень ограниченном количестве, случай ознакомиться с новейшими модами родовой и денежной аристократии. Днем парк очень мало и даже почти совсем не посещается, так как, по крайней мере, летом, палящий зной слишком сильно дает себя здесь чувствовать.

       Совершенно единственный в своем роде Венсенский парк (Bois de Vincennes), на мой взгляд, есть самое величественное и удачнейшее насаждение в целой Франции. Он расположен на плоской возвышенности вблизи Парижа и охватывает собою очень значительное пространство, отчего подробности, составляющая его, занимая площади, вполне соответственные своим размерам, не так быстро следуют одно за другими, как в Buttes-Chaumont. Притом, они гораздо лучше выполнены и находится в полной соответственности и гармонии с целым. Никакие препятствие не в состоянии были затруднить художника (Alphand), и он успешно устранил их все. Так как для занимаемой парком возвышенности первоначально недоставало одного из самых жизненных элементов - воды, то с громадными издержками были устроены большие паровые машины, чтобы воспользоваться водою Марны, протекающей по другую сторону возвышенности.

       В заключении упомяну о Булонском лесе (Bois de Boulogne), который, будучи разводим в различные времена и изменяемый каждым садоводом по своему, на мой взгляд, есть, и всегда останется, самым неудачным насаждением. Впрочем, при всем этом, я не отрицаю отдельных частных красот, которыми отличается этот парк, в особенности того изящества, с каким устроены не только главные, передние, но и самые отдаленные его части.

       Не столько в самом Париже, сколько во внутренних провинциях Франции, вечнозелёные деревья пользуются всеобщею любовью, тогда как деревья с опадающими листьями находятся в некотором пренебрежении. Несмотря на всю красоту деревьев с постоянною зеленою листвою, следствием такого их преобладания является чрезмерное однообразие, которое, при небольшом пространстве, занимаемом садами, делает их очень скучными. К этому надо прибавить еще и то, что подобные, никогда не теряющие листьев деревья, для того, чтобы можно было их уже совсем готовыми сажать на место, выращиваются до известной величины, большею частью в ящиках или в горшках, — отчего даже и за Вогезами и по ту сторону канала, также, как и у нас, очень легко можно уже на первый год иметь готовый сад, - и потому в саду или парке являются уже отдельными экземплярами, которые совершенно не годятся, напр., для рощицы, где деревья должны расти группами, не имея в противном случае никакого значения.

       Между тем, как англичане стараются ввести в своих садах теперешний французский стиль и приглашают французских садоводов для устройства новых парков, и общественных садов, у родственных с ними по происхождению североамериканцев сохранился во всей первоначальной чистоте стиль английский. При этом североамериканцы сообразуются только с обстоятельствами настоящего времени, которое требует сколь можно более изящества в соединении с простотою. Несколько лет тому назад, я получил из Нью-Йорка планы устроенного там общественного сада, стоившего громадных сумм; по ним можно составить себе понятие о виде, устройстве и расположении тамошних садов. Все находящееся в них указывает на некоторого рода величественность, - так как место, занимаемое ими, очень значительно и по величине может сравниться только с китайскими садами, - величественность, подобной которой мы не найдем у себя ни в одной из цивилизованных странах Европы. Пешеходы, как это, к сожалению, бывает повсюду в садах Германии, да и в других странах, как напр. в самой Англии, не приходят в столкновение с всадниками и экипажами, так как одни из них ппользуются продуктами, тогда как путь других лежит на равнине. Если и не везде парки имеют такие грандиозные примеры, то во всех значительных городах Северной Америки непременно есть искусственно разведенные сады. Именно потому, что Северная Америка богата еще самыми разнообразными первобытными лесами, жители в высокой степени сознают необходимость разведения растений для поддержания в хорошем состоянии народного здоровья.
       И по ту сторону Атлантическая океана, на Западе, где леса сохранились еще во множестве и где место и земля стоят очень дешево и даже состоят в безденежном пользованье, по крайней мере у государства, естественнее всего возникнуть мысли устроить один природный парк, который в этом случае далеко превзошел бы величиною все, самые громадные китайские парки. И все-таки эта величественная мысль осталась бы только одним скромным желанием.

       Перехожу, наконец, к развитию садового стиля в Германии. Реакция против зависимости садового стиля, в особенности стиля Ленотра, наступила в Германии гораздо позднее, чем во Франции. Подобно тому, как там, наравне с Шотландией, а отчасти и собственно Англиею, Северная Америка имела сильное влияние на резкую перемену в садовом стиле, так, в конце концов, случилось то же самое и в Германии. Преимущественно шотландцы, недовольные положением политических и религиозных дел в своем отечестве и вообще в Европе, уже в первой половине прошлого века массами оставляли свою родину, в надежде найти себе новую, на том берегу Атлантического океана. Часть переселенцев впоследствии вернулась обратно и вместе с собою принесла домой любовь к уединению и лесам. Стали превращать в парки имевшиеся уже в наличности леса, или разводили новые, чтобы иметь возможность по временам удаляться в них и предаваться там уединению.

       В Германии дело происходило иначе; здесь толчок, был сделан наукою. Точно также частные люди, ознакомившись с разнообразием североамериканских лесов, привезли в Германию различные деревья с той стороны океана. В 1778 г. барон фон Вангенгейм вступил капитаном в гессенскую гвардию с намерением принять участие в битвах Северной Америки. Вскоре тамошние леса так сильно привлекли его внимание, что все свободное время он посвящал на их изучение. Возвращаясь на родину, он привез с собою семена тамошних деревьев и тем существенно способствовал распространению их в Германии. Разведение этих деревьев, имело сильное влияние на принятие и распространение английского садового стиля, сделавшегося между тем более известным в Германии. Недалеко от Гельмштедта, в Гарбке, барон фон Вангенгейм устроил великолепный парк в свободном стиле; для этого были употреблены преимущественно североамериканские деревья. Брауншвейгский доктор Дюрца взял на себя его научную обработку. До сих пор его произведение «Die Ilarbnosclic Wilde Bauinzuclit» все еще принадлежит к классическим сочинениям по дендрологии.

       Сильное влияние на развитие естественного и независимого садового стиля в Германии имел Веймар во второй половине прошлого столетия. Толчок здесь дал Гете, уже известный тогда как основатель новой ботанической науки — мореологии растений, о чем впоследствии я сообщу более подробно. Могли ли естествоиспытателю, одаренному такою «наблюдательностью», какою отличался Гете, нравиться сады его времени, которые, в особенности от Италии, да отчасти и в Германии, точно издевались над природою. При содействии своего царственного друга, впоследствии великого герцога Карла Августа, Гете превратил прелестную местность на Ильме, к югу от города, в парк , который, будучи впоследствии обновлен князем Пюклер-Мускау, еще и в настоящее время представляет прекрасный образец, достойный подражания. Я не знаю ни одного насаждения, которое, подобно Веймарскому парку, было бы и парком, и народным садом, каким справедливо считается он у чисто немецкого, чрезвычайно добродушного и нисколько не промышленного населения этой местности.

       Сад самого Гете с знаменитым, незатейливым, домиком на близлежащей возвышенности, естественно, принадлежит тоже к парку. Самые простые памятники, строения, развалины, надписи и т.п. как нельзя больше соответствуют роскошной растительности в высшей степени характеристическим расположением ветвей и листьев у деревьев. Видно, что все приспособлено к местности и образует тесное гармоническое целое. В Веймарском парке, на сравнительно небольшом пространстве, мыслящий человек найдет все, что захочет: прелестные уединенные уголки, очаровательные виды вдали, листву редкой чистоты и красоты, спокойно текущие ручейки, маленькие водопады, скалы, гроты и т. п.. Прибавьте к этому еще воспоминания о великих мужах, которые почти уже столетие тому назад прогуливались здесь, создавая свои поэтические произведения.
       Не менее интересен, хотя совершенно в другом роде, с преобладающим идиллическим характером, и лежащий к востоку от Веймара Тиффурский парк, через который тоже протекает Ильм. Здесь, во времена Анны Амалии, столь же умной, как и любезной матери Карла Августа, на открытом воздухе, на прелестных зеленых лужайках, существующих и в настоящее время, исполнялись известные пастушеские драматические представления, при содействии и участии членов герцогской фамилии и придворных, а также и самих поэтов.

       В то время внезапно разразилась первая французская революция. Наполеон I взошел императором на окровавленный трон Франции и, подобно Людовику XIV, со своими алчущими добычи толпами вторгнулся в Германию. Я не намерен говорить здесь о последствиях этого вторжения для Германии. Произведения и занятия мирного времени, к которым принадлежит и садоводство, были уничтожены одним ударом и сделались более невозможными. Но уже вскоре после того, как тяжелое иго чужеземного владычества было низвергнуто реставрацией, все опять вздохнули свободно. В тоже время и образовательное садовое исскуство, в особенности благодаря содействию Скелля в Мюнхене, получило новое развитие в Германии. Скелль мастерски умел действовать и словом, и делом. Английский парк в окрестностях Мюнхена, хотя, к сожалению, в настоящее время совершенно запущенный, все еще сохранил свой первоначальный вид.
       Скелль хотя и ограничивает свой парк, но не ограждает его, и парк остается со всех сторон открытым. И хотя он не имеет никакой органической связи с местностью, лежащею вне его предела, но и не представляет резкого ей противоречия и даже большой разницы. С первого взгляда местность представляет просто лес, прерываемый лужайками и водою. Вследствии этого, все особенности листвы и вообще наружного вида каждого дерева выступают ясно и отчетливо.
       Гармоническая связь между различного рода деревьями всего более придает свободному садовому стилю ту особенную, отличающую его прелесть, которую все пейзажисты в своих законченных произведениях стремились передать на полотне, и чего в особенности блестящим образом, достигли упомянутые уже мною живописцы: оба Пуссена, Клод Лоррен, Рюисдаль и др.
       Голландець Поль Бриль, о котором я уже говорил, первый обратил внимание на ту гармонию, какая существует, между строением облаков и расположением лесных окраин и превосходно изобразил это в своих картинах. В самом деле, кажется, точно как будто Скелль заимствовал контуры своего английского парка от вида и построения облаков . Это сходство формы, в особенности поразительно при благоприятном освещении.

       Первый садовод, вполне приблизившийся в природе своими насаждениями и осматривавший последние только как часть ее, есть князь Пюклер-Мускау. Парк, принадлежащий Мускау, есть единственный в своем роде; он и теперь продолжает поддерживаться в том же духе учениками основателя, теперешним директором, сада г. Петцольдом. Князь Пюклер самый город Мускау сделал как бы частью своего парка; мало того, он скупал все красивые большие деревья, растения в окрестностях его парка, в чужих владениях, и присоединял их таким образом к парку, где все было устроено сообразно с окрестностями, которые в свою очередь вполне соответствовали парку. То же самое было и в другом парке, начатом еще в І848 г. при Бранице, родовом замке князей Пюклер, лежащем в окрестностях Котбуса, который почти весь расположен в песчаной пустыне, неплодороднее и пустыннее которой трудно себе представить.
       Когда вскоре после основания парка, т.е. в пятидесятых годах, я обратил внимание князя на трудности, а не менее того и на громадные издержки, которые влекло за собой разведение парка в такой безотрадной местности, и в особенности, когда я указал на продолжительность времени, какое потребуется для окончания парка, князь, которому в то время было уже под шестьдесят, улыбался на мои слова, особенно когда я заметил, что на более благодарной почве он мог бы достигнуть гораздо более лучшего и большего. «Это я предоставляю другим, а меня именно эти-то трудности и побудили приняться за дело» - был его ответ. С тех пор не прошло еще 30 лет, а парк уже обращает на себя внимание своими размерами и вполне совершенным устройством, приводящими в изумление, особенно тех, кто видел самое возникновение великого предприятия.
        Постоянно увеличивая и расширяя свой парк, князь дошел до того, что хотел уже внести в его пределы Котбус, удаленный на полчаса езды, когда три года тому назад смерть застала его в самом разгаре деятельности по устройству этого парка. Но добрый гений бодрствует над великим делом. Дух творчества и гениальность князя вполне перешли на его наследника, графа Генриха фон Пюклер. При нем парк не мог осиротеть. Граф искусно продолжает усовершенствовать его в духе своего дяди и, следуя его примеру, заботится о внесении в пределы парка окрестных местностей. Котбус сделался теперь соединительным пунктом важнейших железных дорог. Вследствие этого и парк браницкий более чем прежде может служить примером этого рода, что он и исполняет с большим успехом.

       Не меньшее влияние на развитие свободного или независимого садового стиля в северной Германии имели парки, общественные сады и другие насаждения в этом роде, находившиеся как в самом Берлине, так и в его ближайших и отдаленных окрестностях.
       Здесь, одаренный редким художественным инстинктом король Фридрих Вильгельм IV, с помощью своего гениального директора королевских садов Ленне, превратил в цветущие поля почти целую область, по праву носившую некогда название песочницы благословенного немецкого государства. Даже еще не так давно, не более 25 лет тому назад, когда я переменил свое прежнее местожительство в Иене на Берлин, местность эта, несмотря на то, что со времен Фридриха Великого, в особенности при Фридрихе Вильгельме III, благодаря обработке почвы и устройству садов, было сделано очень многое, имела совершенно другой вид, нежели теперь. Не говоря уже о всем, что делается по распоряжению верховной власти, потребность украшать свои жилища растениями, деревьями и цветами сделалась в настоящее время еще более присуща всему немецкому народу, что не преминуло оказать сильное влияние на практическое применение этой потребности. Она пустила корни даже в самых низших слоях населения. Те, которых судьба благословила земельными богатствами, щеголяют друг перед другом своими прекрасными садами, украшающими Берлин и его далеко раздвинувшиеся окрестности. Из песка возник ряд прелестнейших садов с виллами, как например, Пильце.

       Вряд ли окрестности Парижа, пользующиеся гораздо более благоприятным положением, могут иметь большую прелесть, нежели берлинские. Париж не может похвастаться такою красотою, какою отличаются новые улицы нашей столицы, в особенности в восточной ее части. Жить в этих улицах несравненно удобнее и приятнее, нежели даже на самых новейших и красивейших бульварах Парижа.
       Точно так же, как князь Пюклер-Мускау, который стремился включить в пределы своих парков окружающие их местности, поступал и Ленне. Особенно неподражаемо вышли новые сады, принадлежащие зверинцу, которые, впрочем, слишком мало оценивают по достоинству. Посредством этих садов Шарлотенбург уже тесно соединился с Берлином и скоро будет одной из главных частей столицы немецкого государства и резиденции его императора-рыцаря. Еще более выиграл, благодаря Ленне, Потсдам со своими окрестностями. Изобилующий водою и лесами остров, был мало-помалу под руководством Ленне приведен в гармоническую связь с другими садами, и в настоящее время представляет одну из величественнейших картин природы. Кто желает вполне насладиться общим видом этой местности, тому следует взойти на гору Троицы, особенно весной, когда деревья в лесу покрываются первою очаровательною зеленью, или осенью, при свойственном этому времени года разнообразии в окраске листвы.

       Князя Пюклера и Ленне нет уже более в живых, но дух их продолжает пребывать и будет всегда поддерживаться их учениками. Берлин возрастает с невообразимою быстротой; потребность в парках и садах всякого рода с каждым годом все более и более выступает на первый план. Люди, которым вверено благосостояние резиденции германского императора, в совершенстве поняли свою задачу в этом отношении и нашли человека, способного вополотить в себе дух Пюклера и Ленне. Граждане столицы тоже не отстают от них и назначают необходимые для этого крупные суммы. Роща Гумбольдта уже совсем готова и служит лучшим украшением северной части Берлина. Вскоре приступят к устройству еще другого парка – на юге.

        Считаю долгом упомянуть еще о двух парках из окрестностей Потсдама, как о самых удачных по исполнению, и отличающихся одинаковою прелестью как внутри, так и снаружи—если смотреть на них издали. Это—парк Бабельсборга и парк Глиника. Гогенцолерны с давних времен прославили себя не одними только блестящими военными подвигами но и, можно даже сказать еще более, своими великими деяниями в мирное время. Любовь к красоте природы, к её растительности почти одинаково резко высказывается у большей части Гогенцолернов.
       Хотя Глиник лежить очень не далеко от Бабельсборга, парк его представляет иные красоты, хотя и в том же роде; подобно парку Бабельсберга, он представляет достойный изучения образец, который смело может стоять рядом с парками в Мускау и Бранице. Его высокий владелец, принц Карл, бесспорно, занимает видное место между садоводами новейшего времени. Когда в 1869 г. в Петербурге устраивался конгресс ботаников-садоводов вместе с международною выставкою растений, то в Берлине собралось множество иностранцев, в особенности французов, бельгийцев и англичан с тем, чтобы вместе продолжать дальнейшее путешествие. Они воспользовались этим случаем, чтобы ознакомиться с садами как самого Берлина, так и Потсдама. С разрешения высокого владельца, я провожал большое общество иностранцев, между прочим, и в Глиник. Я не встречал еще людей, которые бы более этих посетителей восхищались представившимися им красотами, в особенности видам на pleasure-ground, несмотря на то, что многие из них имели случай видеть все, что есть в этом отношении и самого лучшего и интересного.

       В заключение упомяну еще об одном усовершенствовании, придуманном для украшения небольших садов, в особенности же pleasure ground и садов общественных, —усовершенствовании, принадлежащем новейшему времени, и о котором я упоминал уже выше, говоря о парижских скверах и парке Монсо. Усовершенствование это исходит из Берлина, или собственно из Сан-Суси, и состоит, как я уже говорил в приведенном месте, в употреблении отдельных экземпляров растений с красивыми листьями, помещенных так, чтобы они были открыты со всех сторон. Заслуга впервые применить к садам подобные лиственные растения, принадлежат придворному садовнику в Сан-Суси, лежащем около Потсдама, г. Герману Селло. Применение это началось уже в тридцатых годах.

       Первыми растениями, появившимися в употреблении такого рода, были различные виды борщевика (Heracleum), растущего на Востоке и разные виды злаков. Впоследствии начали употреблять и другие, замечательные своими большими, красивыми листьями растения различных семейств, принадлежащих преимущественно Северной Америке, а под конец стали брать их из Бразилии и других тропических и подтропических стран. Так как все эти растения легко размножаются черенками, то их оставляют только зимовать в оранжереях и с наступлением теплого времени выносят на открытый воздух.
       В пятидесятых, и еще в начале шестидесятых годов, страсть к таким чужеземным растениям с красивыми листьями достигла в Берлине и его окрестностях наибольшего развития; с этих же пор она год от году более и более упадала, и в настоящее время, к сожалению, почти совсем у нас исчезла.

       В сороковых годах любовь к таким лиственным растениям всех сортов проникла и в комнаты. Здесь в особенности предпочитались тропические и подтропические pacтения. Наиболее известно в этом отношении наше гуммовое или резинное дерево (Ficus elastica), которое все еще разводится в большом количестве, и прямо или при посредстве торговцев , рассылается из Берлина почти по всем цивилизованным странам Европы. За ним следуют парниковые, из которых Monstera Lennei (Philodendron pertusum) тоже до сих пор еще играет значительную роль; далее, чаще всего встречаются в комнатах драцены, пальмы и бананы.
       Что касается чужеземных лиственных растений, свободно растущих на открытом воздухе, то здесь прежде всего важную роль играли кусты папируса (Papyrus antiquorum) вместе с клещевиной. Далее следуют сложноцветные (Compositae) из отдела подсолнечников, и крестовников или золотой травы (Senecio), кустарные паслены из Бразилии и Австралии, в большом количестве видов встречающиеся в употреблении. В издаваемом мною Wochenschriff für Gärtnerei und Pflanzenkunde, a именно в третьем выпуске, говоря о бывших тогда в употреблении пасленовых (стр. 281 и след.), и в четвертом — сложноцветных (стр. 221 и след.), я перечислил и описал все возделывавшиеся в то время виды названных семейств, что для многих, я полагаю, представит некоторый интерес.
       Эта страсть к подобным лиственным растениям распространилась не только во Франции, но и в Англии, где еще 20 лет тому назад подсмеивались над нею. Она пошла там даже еще далее, и там сажают на открытом воздухе бананы или райские фиги (Musa раrаdіsiаса), пальмы, древовидные папоротники, драцены, юкки и др. Растения эти теперь употребляются не одними только отдельными экземплярами; во Франции и в Англии из них составляют красивые клумбы и группы. В последнем случае разнообразные оттенки в окраске листьев часто производят удивительный эффект.
       Выше я говорил уже о парке Монсо, но наилучший парк такого рода есть лондонский Баттерси—парк; когда бываешь в нем, то воображаешь себя перенесенным в какую-то южную, чужеземную страну, далеко за пределы своего отечества. Парк этот и в эстетическом отношении—на мой взгляд, он имеет недостаток только в южных деревьях с опадающими листьями, к тому же хотелось бы видеть в нем поменьше вечнозеленых деревьев, всегда имеющих что-то неподвижное и однообразное, — вместе с необыкновенною чистотою, в какой он содержится, представляет удачнейшее произведение из всех вообще имеющихся в настоящее время. Всякий посещающий Англию не должен упускать случая осмотреть Баттерси-парк , хотя, к сожалению, он находится в отдаленной и не совсем фешенебельной местности