Галиченко А.А. Усадьбы Крыма в первые годы Советской власти.

        В первых числах ноября 1920 г. Красная армия штурмом взяла Перекоп и лавиной устремилась к побережью. 16 ноября на всей территории Крымского полуострова окончательно установилась советская власть. Ровно через месяц, 16 декабря, председатель революционного комитета приказал «изъять из частного владения как разных ведомств, так и частных лиц, все имения Южного берега Крыма в районе от Судака до Севастополя включительно» [1]. Они объявлялись достоянием Российской Социалистической Федеративной Советской Республики и передавались в ведение специально созданного Управления Южсовхоза. При нем начала работать комиссия по национализации имений, в первую очередь ялтинского региона.

        По данным статистики, только здесь до революции насчитывалось около 130 крупных и мелких помещичьих владений, не считая небольших усадеб в городах и курортных поселках Ялты, Алушты, Гурзуфа, Алупки и т.д. Туда входили наполненные художественными сокровищами знаменитые дома и дворцы, сады и парки, виноградники и прочие сельскохозяйственные угодья, ранее принадлежавшие представителям царской фамилии, дворянской знати, промышленной и финансовой элиты России.

        К началу ХХ в. среди обладателей некоторых усадеб дачного типа встречалось немало известных ученых, художников, писателей, врачей и инженеров. В период Гражданской войны к ним присоединилось множество родственников, друзей и знакомых, из Москвы, Петрограда, Киева, а также из других губерний и уездов необъятной Российской империи, спасавшихся от ужасов революции. С собой привозили все, что могли: произведения искусства, фамильные драгоценности и домашние реликвии. Покидая родину, увозили за границу только малую часть. Все остальное богатство оказалось в руках Советов.
        Долгое время его судьба определялась лишь по тем вещам, которые осели в фондах крымских музеев, и только в тех случаях, когда обнаруживались соответствующие надписи или инвентарные номера, выдающие их происхождение. Никаких других документов, в частности актов передачи имущества, в музеях не оказалось.

        В настоящее время в результате открытия архивов спецхранов история передвижения отдельных коллекций более или менее прояснилась. Однако совсем недавно стало известно, что в целом по Крыму ревком насчитал 1134 имения и «обхватил обследованием» — 1071. К сожалению, из них в архивных фондах обнаружено около ста актов такого обследования, в основном поместий южного побережья. Они подписаны членами так называемого научно-просветительного отдела Южсовхоза, который состоял из пяти человек и возглавлялся академиком В.И. Палладиным. Сам Палладин, вплоть до своего отъезда из Крыма 5 января 1921 г., исполнял также обязанности директора Никитского ботанического сада. Можно предположить, что, соглашаясь в условиях голода и разрухи принять на себя груз двух весьма обременительных должностей, он своим именем надеялся спасти и сохранить хозяйственный и культурный механизм имений в целом и передать его в надежные руки.
        Только этим можно объяснить тщательность и дотошность составления актов описания той или иной усадьбы в самые первые дни национализации. Туда, как правило, входил подробнейший статистический очерк, касающийся состояния различных угодий и строений. По нему и сейчас можно составить довольно полное представление о количестве и качестве самой земли, о наличии на ней всевозможных зданий и хозяйственных заведений, о том, какой характер имели сады, парки, виноградники, какими они были в их лучшую пору и как претерпели за годы гражданской войны. Некоторые документы так полны и объемны, что позволяют узнать полную историю бытования поместья, включая даты приобретения земли и перехода ее из одних рук в другие. Тут подчас перечисляются не только фамилии всех владельцев, но и указываются имена архитекторов, садовников, виноделов. Ценнейшую часть документов являют собой инвентарные описи строений и размещенного в них имущества, которые иногда дают возможность судить о стилевой направленности художественного оформления экстерьеров и интерьеров, а также раскрывают характерные черты отделки и убранства.
        Нередко к составлению актов привлекали бывших владельцев, управляющих и других служащих. Они довольно охотно обрисовывали лучшие стороны своего поместья и даже иногда давали советы по его дальнейшему использованию в целях общего благоденствия. «Если вопрос об устройстве здесь курорта, отвечающего высоким требованиям нарождающейся культуры, новой пролетарской культуры, не может быть ... вами временно разрешен, то вопрос о наивыгоднейшей эксплуатации Ласпи (имеющей 706 десятин) должен быть в срочном порядке разрешен!» — так писал в своем утопическом проекте бывший заведующий акционерного общества города-сада «Ласпи» некто Г. Колпинский [2]. Отдельной строкой выделялся потенциал доходных статей для угодий. Так, например, указывалось, что в «Чаире» — бывшем имении великого князя Николая Николаевича младшего, получившем известность благодаря своим великолепным розариям, с площадью всего только 1950 кв. сажен, снимали урожай в количестве 1027 срезов. «Причем срезы роз в мае месяце продавались по пятнадцати рублей, а в середине октября месяца по пятьсот рублей за срез». Дальше подчеркивалось, что «кроме роз, имение продавало фиалки, сирень, клубнику, землянику и траву, но доход по этим статьям был незначительный» [3].

        Иными достоинствами отличалось богатое хозяйство «Харакса» (бывшая собственность вел. кн. Георгия Михайловича). При нем содержались «превосходный коровник на 28 коров и все необходимые для молочных продуктов снаряды. Харакское стадо породистой голландской расы считалось одним из лучших в окрестности, и харакские молочные продукты высоко ценились на ялтинском рынке» [4].
        Далее очень подробно, с очевидной осведомленностью, рассказывалось о состоянии выращенного на водах Михайловского источника фруктового сада. Назовем хотя бы несколько сортов его разнообразного ассортимента: яблоки — бель-флер, бумажный и канадский ранет, калькиль белый, груши — фердинанд, диканька, Банкротье-Вилиамс, Люциус, президент Друард, Бер Александр и около двадцати других таких же звучных названий, вызывающих у нас сейчас, увы, забытые вкусовые ощущения. Составитель очерка с чувством особой гордости рассказывал, что «лучшая фирма городов Москвы и Петрограда «Братья Елисеевы» ежегодно скупала почти весь урожай яблок и груш – и это уже служит показательной рекомендацией для сада» [5].
        Анализируя содержание более 120 листов архивных материалов Харакса, можно составить полное представление об этом некогда процветавшем уголке Крыма, выстроенном и украшенном известным архитектором Н. П. Красновым в 1902—1913 гг. в новомодном стиле шотландских вилл. Одна опись убранства Большого и Малого дворцов занимает около 50 рукописных страниц.
        Вестибюли и кабинеты украшались английской мебелью классических образцов. В спальнях и будуарах стояли гарнитуры карельской березы. Белая эмалевая мебель размещалась в столовой. Согласно общепринятым представлениям о европейском уюте и комфорте, сложившимся в начале ХХ в., тут имелось огромное количество керамической посуды; специально заказанные на лучших заводах России и Европы фарфоровые и фаянсовые сервизы. Например, датский фарфор с надглазурной росписью палевых тонов на сюжеты флоры и фауны, целый «зверинец» на вазах, тарелках, блюдах в виде отдельных фигур птиц, рыб и зверей.
        В Хараксе имелась замечательная коллекция оригинальной графики — множество рисунков и акварелей современных художников: В. Васнецова, И. Прянишникова, Е. Бем, Мари и Альберта Стевенсов.

        Большие и разнообразные художественные коллекции мебели, ковров, драпировочных тканей, изделий декоративно-прикладного восточного искусства хранились во дворцах Кореиза и Коккоза, кн. Ф.Ф. Юсупова, Мисхора, кн.О.П. Долгорукой, Уч-Чам, кн. М.В. Барятинской, Нового Света, Л.С. Голицына. В последних двух имениях находилось множество драгоценных полотен старых итальянских, голландских и фламандских мастеров XVI—XVII вв., древняя греческая, японская, китайская посуда и изделия из стекла петровского, елизаветинского, екатерининского времен. То же самое можно сказать о дворцах Ливадии, Кичкинэ, Ай-Тодора, Гаспры, Фороса и Мухалатки.

        Единственным и неповторимым в своем роде выглядел архитектурно-парковый ансамбль небольшой дачи Я.Е. Жуковского Новый Кучук-Кой, украшенный в стиле модерн произведениями видных художников Д. Замирайло, Е. Лансере, М. Врубеля, А. Матвеева, П. Кузнецова, П. Уткина. Дома и сад этой маленькой усадьбы (всего 5,5 десятин) представляли собой гармоничный синтез всех видов изобразительного искусства и были буквально насыщены скульптурой, живописью, майоликой и мозаикой*.
        Для большинства усадеб рассматриваемые нами акты являются чуть ли не единственным доказательством существования в Крыму ныне утраченных или находящихся в жалком состоянии прославленных шедевров дворцово-паркового искусства ХIХ — начала ХХ вв.

        С особой горечью приходится упоминать имение С.В. Кокорева Мухалатку, чей дворец, построенный крымским зодчим О.Э. Вегенером в 1909 г., по красоте архитектуры и внутреннему убранству соперничал с Ливадией. Он был взорван при отступлении из Крыма Советской Армии в 1941 г.
        В момент национализации тут также находилось огромное количество японских, китайских, египетских и русских изделий декоративно-прикладного искусства. Редким своеобразием отличалось убранство гостиной. В ее зеркалах и зеркальных нишах сверкало, отражалось и переливалось всеми цветами радуги множество разноцветных настольных и напольных ваз, ваз-светильников, дополненных верхним светом огромной венецианской люстры.
        В столовой между двумя декоративными живописными панно плафона красовалось восемь блюд дельфтского фаянса. Фаянсовые картины украшали створки дверей. На стенах висели большие натюрморты фламандского художника нач. ХVIII в. Питера Снейерса. После ряда лет скитаний эти натюрморты попали в собрание ского дворца в Алупке и ныне экспонируются в одном из его залов.
        В Мухалатке также помещалась значительная коллекция ковров и тканей, в том числе предметы татарского декоративно-прикладного искусства.
        Необыкновенно привлекательно выглядел парк. К его старой пейзажной части, доставшейся Кокоревым от прежних владельцев, во время строительства дворца присоединили новые регулярные террасы, созданные по проекту известного французского паркостроителя Эдуарда Андре. Они были украшены бассейнами, фонтанами, скульптурами и декоративными керамическими вазами. Последние изготавливались по рисункам внука И.К. Айвазовского — М.П. Латри. Розарии и хризантемариумы насчитывали сотни редких сортов этих растений. «События последних лет, — рассказывает составитель описи Мухалатки, — совершенно исключили всякую возможность заниматься цветоводством, а острая нужда в продуктах питания вынудила использовать занятые под цветниками площади под огороды и посевы. Прекрасный розарий, на котором было разведено до 400 видов роз, в прошлом году был перекопан и засажен картофелем, также было поступлено и с другими цветниками...» [6]. Увы, все эти бесценные сокровища труда и искусства, созданные в том числе и простыми тружениками, а не только буржуазией, оказались почти беззащитными в обстановке вакханалии грабежей и беспрерывного передела собственности между сильно конкурирующими организациями.

        Почти все документы конца 1920 – начала 1921 гг. содержат в качестве приложений акты ущерба и изъятий ценных вещей и предметов роскоши.
        17 декабря 1920 г. члены рабочего комитета осматривали дворец в бывшей усадьбе кн. М.В. Барятинской «Уч-Чам» после расквартирования в нем команды связи 1-го батальона 413-го советского полка и 1-го батальона 12-го советского полка. Они убедились в том, что «много мебели переломано и, по заявлению заведующего имения, ломаная мебель употреблялась на отопление печей и каминов; что со значительного количества мягкой мебели обивка сорвана, а волос и мягкая трава выдернуты и разбросаны по комнатам; драпри и шторы с окон сняты и, видимо, увезены, матрацы все уничтожены; в некоторых шкафах разбиты ящики, уничтожены двери» [7]. В то же самое время красноармейцами были уничтожены 43 портрета из семейной галереи дворца графов Мордвиновых в Ялте.

        Аналогичная картина предстала перед глазами человека, проверявшего Форос. По его словам, «рабочие, считая себя уволенными, составили артель и заявили нам, что совхоз принадлежит им». В ходе разбирательства выяснилось, что «у одного из рабочих, по фамилии Наумов, находились рыболовные сети, кроме того, этот же рабочий был одет в рубаху, пошитую из портьеры». При входе в склад перед ними предстало « ценное имущество», вынутое из ящиков и всюду разбросанное. «Здесь можно было найти и части от автомобилей, приборы для виноделия, ценные книги, журналы, рядом с ними валялись куски железа, краски в порошке и прочее» [8].

        Чуть ли не врукопашную решалась судьба «Мухалатки». При попытке вывезти 17 ящиков с ценностями некоему товарищу Сильвестру из Алупки оказал сопротивление сельский предревкома, доказывая, что «имущество, якобы, должно остаться для населения деревни Мухалатки, как трудившегося при Кокореве, их эксплуататоре во время постройки дворца» [9]. Размахивая самым сильным аргументом революционной ситуации — оружием, товарищ Сильвестр сумел доставить изъятое в Алупку, где ящики — как выяснится позже — пролежав какое-то время под крышей Воронцовского дворца, отбыли почти в полном составе на заграничные антикварные рынки.

        Возникает вопрос, каким же образом советская власть намечала распорядиться доставшейся ей частной собственностью в Крыму? Очень скоро выяснилось, что идея «прокормить» за счет сельскохозяйственных угодий дворцы и парки, оказалась несостоятельной по многим причинам. Одна из них — страшно дорого обходилось их содержание. Другая — низкий уровень духовных запросов пришедшего на смену спецам руководящего состава Южсовхоза, не понимавшего зачем и для каких таких отдаленных целей следует хранить достояние ставшего враждебным прошлого, когда его следует или уничтожать, или приспосабливать для собственных нужд. В крайнем случае можно отдать под санатории и дома отдыха для лечения раненых красноармейцев. Благо, такая вдохновляющая мысль уже «созрела» в рядах партийного руководства, и ее надо было исполнять.
        Под лозунгом «Крым — всероссийская здравница» пригодные или мало приспособленные для этих целей декоративные парки, дворцы, особняки, гостиницы и другие здания передавались в руки Курортного управления. Все, что оставалось при них после экспроприации, также становилось собственностью санатория, даже если представляло собой музейную ценность. Что и говорить, когда такой санаторий попадал в руки могущественного ведомства, а они образовались уже в первые годы советской власти.
        Единственной силой, способной противостоять стремительному урагану всеобщего разрушения, оказалось подразделение Наркомата просвещения, ведавшее делами охраны памятников искусства и старины (сокращенно Охрис). Первое время его возглавлял археолог Г.А. Бонч-Осмоловский, а с конца 1921 г. — историк и краевед А.И. Полканов. Члены местных организаций Охриса и присланные из центра эмиссары шли буквально по следам комиссии Южсовхоза и старались взять под свою охрану максимально большее число произведений искусства, книжных собраний, особо знаменитых домов, дворцов и парков, часть из которых превращалась в музеи. В число последних вошли Большой и Малый Ливадийские дворцы, Воронцовский дворец в Алупке, Долгоруких (в Мисхоре), эмира Бухарского и Барятинских (в Ялте [10]). Под угрозой разрушения и разграбления многие из прежних владельцев и их служащих стремились оказаться под опекой Крымохриса, заручиться охранной грамотой или попасть в ранг музея.