Галиченко А.А. Усадьбы Крыма в первые годы Советской власти.

        2 декабря 1920 г. рабочие и служащие имения «Новый Свет», напуганные разгулом грабежей, одними из первых напомнили новым властям, что его бывший владелец кн. Л.С. Голицын в свое время соорудил «образцовые подвалы», заполнил их обширной научной коллекцией вин и, наконец, принес в дар государству в 1912 г., с тем чтобы в Новом Свете была устроена высшая школа виноделия. Они сочли нужным озаботиться также «охраной и разумным использованием находящихся в «Новом Свете» произведений искусства», собрать их в одно место и устроить музей, «доступный для обзора его всеми любителями старины и искусства» [11]. Таким же образом решил поступить бывший владелец Нового Кучук-Коя Я.Е. Жуковский, надеясь, что в будущем имение превратится в «академию хорошего вкуса» для молодых художников.

        Не так давно считалось, что единственная отправленная В.И. Лениным в Крым телеграмма от 26 февраля 1921 г. касалась именно этих благих целей. Вот ее содержание: «Примите решительные меры к действительной охране художественных ценностей, картин, фарфора, бронзы, мрамора и т.д., находящихся в ялтинских дворцах и частных зданиях, ныне отводимых под санатории Наркомздрава» [12]. Тут же последовала реакция из Симферополя в адрес местных властей: «На основании телеграммы Предсовнаркома Ленина №148 Крымревком предлагает вам принять решительные меры действительной охраны художественных картин, фарфора, бронзы, мрамора и т.д., находящихся в Красноармейских дворцах и частных зданиях, ныне отведенных под санатории. Немедленно донести, что, когда и кем вывозится указанных предметов, вся ответственность сохранности возлагается на вас. Получение исполнения донести 2 марта № 3206. Предревкома Крыма Поляков» [13]. Казалось, этой ссылкой на Ленина цель будет достигнута, прекратится массовый грабеж, воцарятся порядок и справедливость.
        Однако истинный смысл широко разрекламированных в недавнем прошлом документов сейчас прочитывается с помощью прежде засекреченных телеграмм, которыми обменивались Центр и власти Крыма. Первая из них была адресована Красноармейскому (Ялтинскому) ревкому и содержала следующий текст: «...в целях образования Государственного фонда художественных ценностей для вывоза за границу образуется в Симферополе ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЦЕСААХ, местные экспертные комиссии в составе представителей Внешторга, Финотдела, Крымохриса, назначаемых Симферополе Точк. Ввиду подписания торгового договора Англией работа экспертных комиссий особо важна и ударна. Окажите полное всестороннее содействие экспертным комиссиям и секциям Охрис.
        НР 4272 Предревкома Крыма Поляков
        Уполнаркомвнешторг Галлоп
        Из Симферополя 351/6. 68.1/4.18.20» [14].

        Это означало, что планомерные и целенаправленные акции советского правительства, связанные с продажей «обобществленных» памятников истории и культуры русского народа, прежде всего тех, что хранились в личных сокровищницах Романовых, переместились из центральных областей России в Крым почти сразу же после установления советской власти. «Ударная работа по заготовкам экспортного сырья, как это называлось в иных донесениях, началась усиленными темпами в портах Ялты и Севастополя».
        21 марта 1921 г. в Ялту за подписями все тех же Полякова и Галлопа ушла знаменательная телеграмма, имеющая по странному совпадению роковой знаковый номер 666: «В связи с заключением торгового договора с Англией подготовка сырья для экспорта делается задачей чрезвычайной важности. По категорическому требованию Москвы сырье должно быть подготовлено в самый кратчайший срок. Т.Ч.К. Необходимо для этого напрячь все усилия. Настоятельно предлагается поэтому сделать все зависящее, чтобы помочь в этой работе Внешторгу и Центросоюзу. Передавайте без замедления сырье, содействуйте получению рабочей силы и тары транспортных средств. Обеспечьте работников по сырью продуктами, откомандировывайте по мере требования специалистов» [15].

        Последняя фраза нуждается в некотором более пространном комментарии, к тому же требующем особой деликатности. В начале 1921 г. население Крыма постигли ни с чем не сравнимые беды. К воцарившемуся тут жесточайшему террору присоединились и другие не менее тяжкие испытания, затронувшие не только рядовых граждан, но и государственных служащих. По халатности Центра Крымохрис и все подведомственные ему учреждения были «пропущены Главмузеем в плане госснабжения». Позднее в составленной А.И. Полкановым докладной записке сообщалось, что все они «были в буквальном смысле брошены на произвол судьбы и до получения первого подкрепления в 1 миллиард рублей от зав. Музейным отделом Троцкой ни откуда никаких кредитов, в т.ч. и на уплату жалования, не получали. Тяжесть положения усугубилась постигшим край голодом, унесшим 15 сотрудников Крымохриса, и развившимся бандитизмом, от которого пострадал целый ряд музеев...» [16]. Видимо, в этих условиях учреждение, призванное охранять национальное достояние, было вынуждено пойти на компромисс и согласилось принять участие в продаже художественных ценностей. Правда, специально оговаривалось, что это станет возможным только в том случае, если между ними не будет вещей, имеющих музейное значение, и если «50% с суммы, вырученной Внешторгом от реализации ценностей», поступит Крымохрису.
        Не прошло года, и стало ясно — никаких обязательств Внешторг выполнять не собирается. В марте и апреле 1922 г. отмечалась наиболее массовая продажа вещей за границу. Доходило до того, что некоторые дворцы и имения опустошались полностью, и теперь принялись за находившиеся под охраной государства ливадийские и мисхорские дворцы. Это вмешательство показалось столь вопиющим, что забеспокоилась даже Москва. За подписями Калинина, Луначарского и Троцкой 22 апреля в Крым полетела срочная телеграмма: «Согласно установленного порядка памятники искусства и старины музейного значения не подлежат изъятию из музеев, независимо от того выставлены они или находятся в запасных хранилищах музея ТОЧКА Лишь материальные ценности, не имеющие музейного значения и не представляющие никакого историко-художественного интереса, могут быть после экспертизы изъяты из музеев. Поэтому ВЦИКА РСФСР полагает, что все предметы, вывезенные Севастополь из Ливадийского и Мисхорского дворцов, должны быть остановлены отправкой и подвергнуты экспертизе уполномоченного Главмузея товарища Якова Александровича Тугенхольда с правом возвращения их обратно ТОЧКА Означенные предметы должны быть неприкосновенны как представляющие большую культурную ценность и подлежат всемерной охране» [17]. Судя по некоторым приметам, какую-то часть бывшего романовского имущества Внешторгу пришлось вернуть, но, безусловно, далеко не все. И уж во всяком случае деятельность этой организации не прекращалась ни на минуту.
        Мало того, чрезвычайная комиссия по экспорту, закончив в марте 1922 г. работу на территории Ялтинского района, срочно приступила к вывозу ценностей из других мест Крыма. В частности, в протоколе № 44 заседания Совета Народных Комиссаров Крымской ССР от 4 апреля 1922 г., среди прочих пунктов появился и такой: «Внешторгу принять срочные меры к переброске за свой счет и своими средствами как своего фонда, так и фонда Охриса, морским путем из Нового Света, непосредственно в Севастополь, если таковая переброска технически окажется невозможной, — из Нового Света на грузовике в Судак, откуда в Севастополь морским путем» [18].
        Получив возможность познакомиться с описью имущества Нового Света, составленной в 1915 г. Л.С. Голицыным, автор этого исследования, во-первых, сам смог убедиться в достоверности слухов по поводу богатого собрания художественных коллекций его имения, а во-вторых, увидел характерные приметы работы экспертов, проставленные ими карандашом цены напротив названий вещей, предназначенных к продаже. Теперь становится понятно, куда и почему исчезли дорогие и редкие гобелены Голицына и что на самом деле означал тревожный сигнал Крымохриса, отправленный телеграммой в Москву Уполномоченным Главмузея Я.А. Тугенхольдом 29 мая 1922 г. В ней сообщалось, что в Чрезвычайной комиссии по экспорту, возглавляемой Бугайским, Крымохрис своего постоянного представителя не имел, за исключением Нового Света, где он был допущен «только при приемке собранного» [19].
        Одновременно Тугенхольд совместно с А.И. Полкановым подготовил в адрес Луначарского и местных крымских властей обстоятельную докладную записку, в которой подробно излагалась суть дела. В ней, в частности, указывалось, что «в первой половине деятельности Комиссии ею были приглашены экспертами лица недостаточно компетентные. Большинство (двое из трех) были вместе с тем от Внешторга. Экспертом по коврам был приглашен владелец или приказчик коврового магазина, т.е. лицо, знающее рыночную цену ковров, но не их художественное и историческое значение. Представителя от Охриса как такового вовсе не было, и лишь в конце февраля был приглашен заведующий Ялтинским Охрисом Коренев, но не как представитель Охриса, а лишь персонально, как эксперт.
        Благодаря этому, при распределении ценностей допущены были ошибки, а зачастую комические действия, вроде передачи статуэтки Внешторгу, а подставки для нее — Охрису, разбивки коллекций и т.п. Благодаря этому же, Наркомфину передавались все вещи, в которых было хоть немного золота или серебра, несмотря на то, что они были придатком главной вещи из другого материала, причем, ценность вещи заключалась в ее целом» [20].
        Возмущало специалистов также и то, что Комиссия позволяла себе вмешиваться в работу музеев Крыма, рассматривала вопросы «о количестве музеев и их расположении». В связи с этим был высказан ряд предложений и замечаний, облаченных в следующую форму: «Принимая во внимание Всероссийское, общегосударственное значение Крымских дворцов, музеев и ценностей, в равной мере интересующих центр, в интересах наиболее безболезненного проведения работы Комиссии, мы считаем необходимым принять следующие меры...», и далее предлагалось: 1) пересмотреть фонды Наркомфина; 2) перестроить работу Комиссии на паритетных началах; 3) для установления твердой сети музеев в Крыму должен быть созван специальный съезд из представителей Охрисов, Крымсовнаркома, Главмузея, Крымской Ассоциации ученых и Академии истории материальной культуры. Как видим, документ этот — во всех отношениях справедливый и своевременный, если бы не некоторые нюансы. Прежде всего, не было вынесено никаких предложений о полном прекращении вывоза ценностей за рубеж. Кроме того, Крымохрис, осознавая, что в данных условиях невозможно содержать всю созданную им сеть музеев, вынужден был пойти на некоторые, казавшиеся тогда временными, уступки и своими руками подписал приговор первому и одному из самых крупных художественных собраний Крыма. Формулировка выглядела таким образом: «Имея в виду, что дворец в «Новом Свете» объявлен музеем самим Крымским Советским правительством, что вместе с тем Крымохрис не возражает против его вывоза, Комиссия для работы там, а равно в дальнейшей своей деятельности, должна быть перестроена на паритетных началах в составе представителей Крымсовнаркома (председателя ее), Наркомвнешторга и Крымохриса» [21]. 5—10 октября 1922 г. в Севастополе был созван первый всекрымский съезд работников областного комитета по делам музеев и охране памятников искусства, старины, народного быта и природы. Он рассмотрел ряд насущных вопросов и планов будущей работы и внес на рассмотрение делегатов вышеизложенные проблемы. Увы, съезд утвердил закрытие Алуштинского и Судакского музеев и распределение их ценностей между прочими музеями. «В случае желания местных исполкомов иметь музеи, — оговаривалось в постановлении, — таковые могут быть организованы Крымохрисом при условии обеспечения исполкомом охраны и твердого бюджета». Вполне естественно, что эта оговорка выглядела тогда гласом вопиющего в пустыне.

        По вопросу о вывозе художественных ценностей за границу и их регистрации делегаты съезда придерживались более жесткой позиции, чем руководство Охриса. Они постановили следующее: «Принимая во внимание, что наблюдающийся в последнее время массовый вывоз художественных ценностей за границу Внешторгом и частными лицами не только понижает общую кредитоспособность государства и тем самым отражается на курсе русского рубля, но совершенно обескровливает и так бедный в сравнении с другими западно-европейскими государствами художественный фонд РСФСР. Обратить внимание Крымохриса на недопущение к вывозу за границу художественных и культурных ценностей и просить его совместно с Ученым советом выработать подробный перечень недопустимых к вывозу культурных ценностей для руководства местных органов Охриса...» [22].

        Тем временем события разворачивались своим чередом. Комиссия по экспорту продолжала всю ту же энергичную работу; и уже через полгода, 2 марта 1923 г. А.И. Полканов был вынужден доложить Н.И. Троцкой, что в его отсутствие постановлением Крымсовнаркома учреждена особая Комиссия. Она без участия Крымохриса в настоящее время производит выемку и вывоз ценностей из ливадийских и алупкинских дворцов для продажи за границу. К слову сказать, в других документах Полканов также называет имение «Дюльбер», вел. кн. Петра Николаевича, Долгоруковский дворец в Мисхоре и Юсуповский в Кореизе, где тоже осуществлялась «выемка». «Комиссия, — напоминает Полканов, — состоит из лиц, чуждых искусству, в качестве экспертов приглашены любитель-художник и бывший приказчик магазина ковров. Профессор Мангонари (третий эксперт) за отстаивание интересов Охриса отстранен. Дворцы будут варварски разорены» [23].
        После неоднократных обращений в Москву в различные высшие инстанции, вплоть до Председателя ВЦИК М.И. Калинина, руководство Крымохриса смогло наконец сообщить в годовом отчете за 1923 г., что им «выработан и проведен декрет о воспрещении вывоза за границу художественных ценностей» [24]. При этом пришлось выдержать долгую борьбу с Внешторгом.
        Подобными тяжбами страдания музейных работников далеко не исчерпывались. Во дворцах и других зданиях Крыма, занятых под санатории, дома отдыха и прочие учреждения различных ведомств, после всякого рода изъятий все же оставалось немалое имущество, имеющее музейное значение. Оно постепенно гибло и растаскивалось, использовалось в качестве товара для добывания продуктов и всевозможного инвентаря, что имело место в доме отдыха «Мухалатка», а также во многих бывших имениях, превратившихся в совхозы. Неоднократные попытки Охриса вывезти намеченные им вещи вызывали бурный протест со стороны новоявленных собственников. В санаторных вотчинах пришлось столкнуться с «категорическим протестом» самого наркома здравоохранения. В свое время Тугенхольду уже приходилось просить лично т. Н.И. Троцкую принять меры «против поползновения Семашко занять под санаторий Алупкинский дворец» и напомнить, как тот «пытался» его бирюзовым столиком кормить год одну деревню, приняв за бирюзу голубую эмаль. Тугенхольд был убежден, что «Алупкинский дворец, упоминаемый во всех европейских бедекерах, как чудо архитектуры, заключающий в себе прекрасную картинную галерею и редчайшую иностранную библиотеку, нельзя, не заслужив названия варваров, превращать в «санаторное» состояние». Ему, как жителю Крыма, слишком хорошо было известно, что стало со многими гостиницами и виллами, побывавшими под санаториями. «Семашко, — предостерегал уполномоченный от Главмузея, — намерен провести этот вопрос через ВЦИК, так что необходимо предупредить кого возможно о предотвращении этого. На Ливадийские дворцы покушается Наркомзем, желая устроить в них институт виноделия. Этот вопрос так же намерены провести через ВЦИК» [25].