cтихи

Гурзуф



«Гурзуф, похожий на гюрзу», - сказал поэт и был таков,
Теперь он в Индии, у ног луноподобной Сарасвати,
А мы с тобой остались здесь среди заборов и долгов
Кормить ту самую гюрзу и с нею спать в одной кровати.

Цветет чубушник, олеандр, лентяйство и туберкулез,
На пляже местный аль-Рашид усердно жарит чебуреки,
Дерутся чайки с вороньем, и умилительны до слез
В святой беспечности своей деревья, птицы, человеки.

И не курорт тому виной, и не врожденный оптимизм, -
Для этой живности земной милее места нет на свете.
А мы два облака с тобой, и наша розовая жизнь
Зависит только от того, какой над Крымом дует ветер.



Вода, подсиненная небом...

***

Вода, подсиненная небом,
Под небом с зеленью воды.
Меж ними облако, как лебедь,
Как образ Божьей бороды.

Оно так снежно-невесомо,
Так переменчиво, ново,
Что не хватает окоема
Вместить величие его.

Пусть краток миг его свеченья,
Пусть не останется следа, –
Его бессмертье в отраженьях
Запомнят небо и вода.

А человек стоит на суше,
И так на сердце хорошо,
Как будто родственную душу
В чужом смирении нашел.

"Фарфор Серебряного века..."

***

Фарфор Серебряного века –
Так хрупок, так прозрачен он.
Что вдохновенье человека? –
Звон. Но какой! Волшебный звон.

Кому в мансардах разогретых
Стихи на блюдцах остужать
И в губы белые поэтов
Еще при жизни целовать?

Кому под белые креманки
Стелить дворянские мечты?
И на голодном полустанке
Сжигать тетрадные листы?

Секли осколками «максимы»
Не из фарфора – из свинца.
На время век прощался с Крымом,
Но нет у времени конца.

В трущобах русского Белграда,
Харбина, Лондона, Афин
Меняли царские награды
На хлеб для восковых графинь,

Стрелялись, вспарывали вены,
Все отдавали без стыда,
Но томик Пушкина бесценный
Не продавали никогда.

А здесь, в дымах своих сиреней,
В бараках дальних лагерей
Мы умирали от ранений,
Сражаясь с Родиной своей...

Фарфор Серебряного века
Хрустел под тяжестью сапог
И с каждой юбилейной вехой
Все глубже уходил в песок.

Что поколенью Интернета
До поколенья серебра?
Все непременно канет в Лету:
Стихи, фарфор, et cetera.

Любому веку - свой Иуда,
Любой идее - свой Прокруст.
В эпоху разовой посуды
Любимый звук – не звон, а хруст.

Фарфор Серебряного века,
Прости, охрип веселый горн.
Стихают звуки саундтрека,
Но не кончается попкорн,

Смакует новости бомонда
Свобод не знавшая страна,
И на обломках генофонда
Никто не пишет имена.

Массандровский дворец



Голубую мечту Александра
Не исполнил ни маг, ни мудрец,
И стоит среди сосен Массандры
Заколдованный этот дворец.

Не обласкан в лучах кинохроник,
Но спасен от позора бистро
Леденцовый, игрушечный домик –
Декорация к сказкам Перро.

Он завис между небом и морем
В ожерелье курортных имен –
Императорский каменный Голем,
Оживающий солнечным днем.

Этот замок долины Луары
По дороге из Ялты в Артек
Притомился от южного жара,
Словно старый, седой человек.

Он надышится волей лаванды
И примером для всех сорванцов
Удерет из плебейской Массандры
В королевство таких же дворцов,

Прошагав через реки и страны,
Привечая другие шато,
Встанет где-нибудь у Орлеана,
Или ближе к Версалю (а что?),

Он замрет в горделивой осанке,
Демонстрируя крымский загар,
И, быть может, поселится в замке
Светлый призрак Марии Дагмар.



Розы Константина Коровина



Коровинский Гурзуф, коровинские розы,
В букетах на холстах – шаляпинские позы:
Печаль с бравадой пополам.

Полуденный левант качает занавески,
По улице бредет июль в турецкой феске:
«Салам!», - «Алейкум ас салам!».

Врывается в окно восточный дух базарный, -
Лавандовый, густой, фруктово-скипидарный,
Дробится в гуле слово «гюль»,

И хочется писать до дрожи, до невроза
Не море, не Гурзуф, а голубые розы:
«Продай букетик роз, июль!».

Но нет в продаже роз на рынке возле дачи
Ни белых, ни цветных, а голубых – тем паче,
А краски просятся на лист.

Сапфировая даль не утоляет жажды,
И ставится в кувшин букет цветов бумажных,
И розы вновь выводит кисть.



Настурция



Настурция сбросила звоны, -
Чудачка, ведь лето еще!
Зеленое стало зеленым,
А красное – наперечет.

Цветочные тряпочки эти
Беспомощно вянут в траве,
И взгляды прохожих, как дети,
В припрыжку бегут по листве,

Лелея надежду увидеть
Хотя бы один граммофон:
Ведь август нельзя ненавидеть
За то, что кончается он.

Все души цветов, умирая,
Взлетают в свои небеса.
В тиши ароматного рая
Неведомы их адреса.

Мы в парке гуляем с тобою,
Настурций кусты на пути…
Любовью своей дождевою
Поможем же им зацвести,

Пошлем поцелуй Артемиде,
Чтоб цвету повторному быть, -
Ведь август нельзя ненавидеть
И, как человека, убить.

О, люди, красивые люди,
Отцветшие рано, не в срок!
Как ценен и как многотруден
Повторного счастья цветок!

Когда обезвожены корни
И осень близка - се ля ви! -
Мы просим у неба покорно
Живительной влаги любви.

Грядущее нам не увидеть,
Отцветшее не воскресить,
А все же нельзя ненавидеть,
Когда что-то можно любить.



Зальцбург



В сказочном Зальцбурге в ночь Всех Святых
На лютеранском погосте
Замерли в отблесках свеч золотых
Окаменевшие гости.

Кто здесь усопший, а кто здесь живой? –
Все в полумраке двулично.
В споре со смертью – итог нулевой:
Минус и плюс симметричны,

Есть только образ, опять-таки ноль,
Тот, кому молятся числа.
На языке ощущается соль
Города, времени, смысла.

В заспанном Зальцбурге звон, звон…
Колокол бьет равномерно,
В лодке ночной – Амадей и Харон,
Только они и бессмертны.



Под Новый год случаются напасти



10 июля 2013 г.



Под Новый год случаются напасти,
Но главное событие одно:
Десяток дней приказанного счастья,
Что по расходам бедствию равно.
Мы, древними инстинктами влекомы,
Торопимся простуженной зимой –
Одни, как угорелые, из дома,
Другие – с той же скоростью домой.

Одним – отрада, не жалея гланды,
За тостом новый тост произносить.
Другие улетают в Таиланды,
Чтоб под кокосом ту же водку пить.
И где бы ни казалось интересней,
Какой бы ни был градус в голове,
Мы будем петь одни и те же песни,
Рубать один и тот же оливье.

Не потому, что жили по соседству
В одной стране ошибок, бед и проб.
Мы, взрослые, едины общим детством,
И связаны им намертво по гроб.
Какая-то шальная хромосома
Сама активизировалась в нас
И подчинила общей аксиоме,
Что раньше было лучше, чем сейчас.

Мы ищем это прошлое под елкой,
Под пальмой иль бананом в Новый год,
Посмеиваясь, впрочем, втихомолку:
Какой у нас доверчивый народ,
Что поголовно обратился в бегство
В ту сказку, где за маминым плечом
Запряталось потерянное детство,
И Новый год тут вовсе ни при чем.

Десяток дней мы ищем приключений,
И каждый непременно их найдет,
И все они исполнены значений,
А там еще и старый Новый год…
Мы праздновать и далее могли бы,
Но подойдешь к морозному окну,
И детство перепуганною рыбой
Стремительно идет на глубину…