cтихи

Белые ночи в Питере



10 июля 2013 г.



Белые ночи в Питере –
Воздух - вишневый мусс.
Долгое чаепитие
В обществе бледных муз.

Тает полоской узенькой
Над горизонтом свет,
И возникает музыка
Города на Неве.

Музыка-петербурженка,
Каменный полонез.
Так и взлетает душенька
В иконостас небес.

Храмовое всечувствие
Скипетра и пера.
Музыка, как напутствие,
Как поцелуй Петра.

Мелкие пароходики –
Все, как один, альты.
В баритональной готике
Арочные мосты.

Нотная хрестоматия
Улиц и площадей.
Музыка, как объятия
Ангелов и людей.



Алупкинский парк



Парк ночной, благоуханный,
На террасе дастарханной
Дремлют каменные львы.

Сонно все, неговорливо,
Даже лунное огниво
Гаснет в сумраке листвы.

У высоких стен свинцовых
Бродят тени Воронцовых
Меж япончатых мимоз,

А за ними, глядя в небо,
Семенит садовник Кебах
В ароматах чайных роз.

Душно в воздухе прогретом…
Под китайским кабинетом
Тают призраки дворца.

Спят жасмины и спиреи,
Звезды падают в аллеи,
Этой ночи нет конца.

Одиноко крикнет совка,
Сторож спит, и спит винтовка –
На дворе двадцатый год,

И, спасая от порубки
Парк божественной Алупки,
Сам Господь идет в обход.



Попросили меня спеть песенку...



Попросили меня спеть песенку
Не о нашем деловом времени,
А о том, когда жилось весело,
И характеры людей были – кремени.

Я про горы думал спеть синие,
Брызнуть блюзом, как весна шалая,
Только чувствую: глядят в спину мне,
Оглянулся – сам Булат Шалвович.

Держит он в руке цветок аленький,
Сам похож на журавля – кран башенный,
И увидел я себя маленьким,
А вокруг меня война страшная,

У меня в руке труба медная,
Против смерти – ничего более,
А все песенки мои бледные
В страхе бросились бежать и померли.

По окопам, на страну жалуясь,
Барды прячутся в стихи пошлые –
Ты прости нас всех, Булат Шалвович,
Что не любим ворошить прошлое.

Повернулся я назад, к зрителям,
Вижу: исповеди ждут, повести…
Дорогие вы мои, извините,
Не поется мне сейчас. Совестно.



Допустим, смерти нет...



Допустим, смерти нет, и можно не дрожать,
Лелея свой футляр из ненадежной плоти.
Когда у горла нож, от страха не визжать,
И не казнить весь мир, взрываясь в самолете.

Ведь если смерти нет, печалиться о чём?
Поэмы не сгорят, идеи не исчезнут,
Но я бы не хотел работать палачом
Или крушить надежду логикой железной.

Допустим, жизни нет, весь мир - иллюзион,
Специфика зрачка, мерцающая Майя.
Быть может, так и есть, и я тогда влюблен
В ненастоящий дождь в ненастоящем мае.

А если и любовь - мираж и плутовство,
Тогда и Бога нет, нет веры, откровенья…
Но я не отрекусь вовеки от Того,
Кто дал мне эту жизнь и смерть для вдохновенья.

К.В. июль 2016

Храм Иоанна Златоуста в Ялте



Над шпилем Златоуста,
Взвевая пыль времён,
Высокий, главный, русский
Ударил медный звон.

Вороны – врассыпную,
И, чудом из чудес,
На Ялту шебутную
Скатился звон с небес.

Выматывает жилы
Невидимый звонарь.
Покуда души живы,
Трудись, служитель, жарь!

Пусть глух курорт бесстыжий,
(Не просто растолкать!),
Пусть всё напрасно, ты же
Не смеешь умолкать.

Пока кого-то лечит
Твой колокольный крик,
Наплюй, звонарь на речи,
Раскачивай язык!



Чуфут-Кале



В разбитой арбе караима
Пятнадцать кувшинов с водой,
А солнце печёт нестерпимо
Над бедной его головой.

О, как камениста дорога,
Подъем бесконечен и крут
В страну иудейского бога,
В любимейший город Чуфут!

Скрипят деревянные нервы
Арбы под небесной хурмой,
И конь его, мудрый, как дервиш,
Плетётся с поклажей домой,

Где марганца реки по скалам
Веками к подножьям текут,
Где люди по звёздным лекалам
Скроили пещерный Чуфут.

Чуфут двадцать первого века
Сухие лизнет родники.
О, хрупкая жизнь человека,-
Не склеить твои черепки.

Без устали ветром гонимы,
Плывут облака над землёй,
Как будто в арбе караима
Живые кувшины с водой.



Чатыр-Даг



В позвонках седого Тавра
Чатыр-Даг, чернее мавра,
Плыл подобием кентавра
В белой шапке январей.
Я внизу фигуркой нэцке
Сел на камень по-турецки,
Наливаю, чтоб согреться,
Сам собою - хан Гирей.

Крым весёлый, перехожий,
Мы с тобой почти похожи,
Только я чуть-чуть моложе,
Но под кожей тоже - йог.
Небо в губы ты целуешь,
Кровь красотами волнуешь,
Научи, коль не ревнуешь,
Чтоб и я пленять так смог.

Прямо здесь, у Чатыр-Дага,
Я готов служить дворнягой,
За дворовою ватагой
Мчаться наперегонки.
Или в каменном узоре
Расплескаться Чёрным морем,
Чтоб далече, за Босфором,
Мной томились моряки.

«Чтобы стать кому-то нужным, -
Отвечал владыка южный, -
Обрати обиды в дружбы,
А поступки - в майский дождь.
Улыбнётся серый камень,
Кто-то вдруг взмахнёт крылами,
Брызнут звёзды под ногами,
И тогда пленять начнёшь».

Разметав с вершины пластырь,
Ветер, туч великий пастырь,
Кипарисовый фломастер
Мне в порыве наклонил,
Влез в карманы воровато,
Перешёл на moderato,
И снежинкой в два карата
Он меня благословил.

Так садись со мной, налей же,
Родниковый князь светлейший.
Ты, трава, зелёной гейшей
Приласкай меня весной,
Чтобы мне тобой напиться,
Тихой мудростью разжиться
И навек во всё влюбиться,
И проститься с головой.

Вот и всё. Спасибо магу,
Чародею - Чатыр-Дагу,
Аю-Дагу, Кара-Дагу
За возвышенный покой.
Я внизу уже не нэцке,
Весь набух орехом грецким
И, смахнув слезу по-детски,
Ухожу пленять собой.



Зима в Крыму



Январь. Который день течёт,
А всё равно светло и славно,
Твоей сонливости – почёт,
Моей бессоннице – подавно.

Дожди выводят кренделя,
Струясь из облачной эмали,
К ним руки тянут тополя,
Как будто что-то потеряли.

Опережая бег воды,
Неискушенный в сумасбродстве,
Я тороплюсь на все лады
Спеть тополиное сиротство.

По мокрой ниточке двора
С чудесным именем апреля
Стекает листьев детвора
В свои крещенские купели,

Любая ямка копит их,
И, налепляясь друг на друга,
Они подобьем золотых
Монеток станут кладом юга.

Тот клад не нужен никому,
Никто сокровища не стащит.
Гляжу в окно. Зима в Крыму,
И веет дух животворящий.