cтихи

Белые ночи в Питере



10 июля 2013 г.



Белые ночи в Питере –
Воздух - вишневый мусс.
Долгое чаепитие
В обществе бледных муз.

Тает полоской узенькой
Над горизонтом свет,
И возникает музыка
Города на Неве.

Музыка-петербурженка,
Каменный полонез.
Так и взлетает душенька
В иконостас небес.

Храмовое всечувствие
Скипетра и пера.
Музыка, как напутствие,
Как поцелуй Петра.

Мелкие пароходики –
Все, как один, альты.
В баритональной готике
Арочные мосты.

Нотная хрестоматия
Улиц и площадей.
Музыка, как объятия
Ангелов и людей.



Алупкинский парк



Парк ночной, благоуханный,
На террасе дастарханной
Дремлют каменные львы.

Сонно все, неговорливо,
Даже лунное огниво
Гаснет в сумраке листвы.

У высоких стен свинцовых
Бродят тени Воронцовых
Меж япончатых мимоз,

А за ними, глядя в небо,
Семенит садовник Кебах
В ароматах чайных роз.

Душно в воздухе прогретом…
Под китайским кабинетом
Тают призраки дворца.

Спят жасмины и спиреи,
Звезды падают в аллеи,
Этой ночи нет конца.

Одиноко крикнет совка,
Сторож спит, и спит винтовка –
На дворе двадцатый год,

И, спасая от порубки
Парк божественной Алупки,
Сам Господь идет в обход.



Попросили меня спеть песенку...



Попросили меня спеть песенку
Не о нашем деловом времени,
А о том, когда жилось весело,
И характеры людей были – кремени.

Я про горы думал спеть синие,
Брызнуть блюзом, как весна шалая,
Только чувствую: глядят в спину мне,
Оглянулся – сам Булат Шалвович.

Держит он в руке цветок аленький,
Сам похож на журавля – кран башенный,
И увидел я себя маленьким,
А вокруг меня война страшная,

У меня в руке труба медная,
Против смерти – ничего более,
А все песенки мои бледные
В страхе бросились бежать и померли.

По окопам, на страну жалуясь,
Барды прячутся в стихи пошлые –
Ты прости нас всех, Булат Шалвович,
Что не любим ворошить прошлое.

Повернулся я назад, к зрителям,
Вижу: исповеди ждут, повести…
Дорогие вы мои, извините,
Не поется мне сейчас. Совестно.



Учитель любви




Учитель в образе котёнка
Явился утром на порог.
Ох, не простая работёнка
Не спорить с тем, что хочет Бог.

Нигде, как гость, не принимаем,
Глядит с надеждой существо,
И мы с тобой не понимаем,
Как раньше жили без него.

В служенье не бывает скуки,
Оно - начало всех начал.
Пусть исцарапаны все руки,
По маме лишь бы не скучал.

Мы стелим старый плед в коробку,
Что сохранилась от сапог,
И, упреждая нервотрепку,
Садиться учим на лоток.

Смешное, маленькое счастье
Играет с нами вновь и вновь
И обучает ежечасно
Ценить не вещи, а любовь.

Однажды он, набравшись силы,
Даст дёру, сколько ни зови,
Но мы должны сказать спасибо
Преподавателю любви.



Какая странная тоска...




Какая странная тоска по девятнадцатому веку
Одноэтажным городам, неспешной поступи времен,
По не застроенной земле, не показному человеку,
Что фотоснимком той поры на фоне гор запечатлён.

Кораблик в ялтинском порту линялым парусом полощет,
Великокняжеских садов вдоль моря тянется кайма.
Серьезно в камеру глядит в турецкой фесочке извозчик,
За ним империя лежит - Айше, Мария, Ханума…

Фотограф силился вместить как можно больше в фотоснимок:
По трапу сходят с корабля, едва живые, господа.
Еще мгновенье, и герой подхватит ворохи корзинок:
- Куда поедем? - В «Эдинбург», а впрочем, все равно куда…

Пусть дважды в реку не войти, но можно из нее напиться.
Держу в руках дагерротип, вхожу в картину, как в запой.
Мне выпал жребий в новый век в другой империи родиться,
Сходящей, кажется, с ума, но ей такое не впервой.

Блошиный рынок. Дождь. Развал чудного антиквариата.
Вздыхает вслух филокартист: - Беда с погодою, беда, -
И прикрывает от воды свои альбомы виновато.
Интересуюсь, уходя: - А дождь надолго? - Навсегда.


Любовная лодка о быт не разбилась



Любовная лодка о быт не разбилась,
Но много чего в ней за жизнь накопилось:

Сады, путешествия, песни и розы,
Хорошие книги, плохие прогнозы,

Надежды, печали и снова надежды,
Два шкафа новёхонькой женской одежды,

Друзья по гитаре, друзья по ландшафтам,
Огромный баул нелюбви к алконавтам,

Домашних растений полсотни горшочков,
Чужих фотографий двенадцать мешочков,

Рюкзак фестивалей, рюкзак конференций,
Тугой чемоданчик синкоп и секвенций,

Коробка борьбы с переменчивой властью
И целый контейнер семейного счастья.

Наш груз умножается в долгом пути…
Ах, только б до срока ко дну не пойти.


Я Высоцкого пою...



Я Высоцкого пою не по праздникам,
Да и Галича люблю не от ступора,
Просто правда и ТВ - вещи разные,
Просто честь не возникает из рупора.

Если бить кайлом народу по темечку,
Гарантируя достаток хронический,
От достоинства останутся семечки,
Не в теории причем, а фактически.

Наша родина на юг расширяется,
Всё заделывает в днище пробоины,
А грядущее в подъездах ширяется
На украденные в нете биткоины.

Ой, вы, гой еси князьки-медвежатники!
Да не будут вам во вред зуботычины.
Я скажу без дипломатии, кратенько:
Русь снесла и не такую опричнину.

Так что дай вам Бог, начальники, здравствовать
Да замаливать грехи пред распятием.
Как говаривал Булат, всласть вам властвовать,
Где законно, а где так, по понятиям.

Я же буду петь Высоцкого, Галича,
Тех, в ком совесть - не лучина, пожарище.
Я сегодняшний - не тот, что был давеча,
Да простят меня иные товарищи.


Смотрит в небо генерал Врангель



Смотрит в небо генерал Врангель,
Покидая берега Крыма,
И не видит, как вверху ангел
Исторический летит мимо.

Безучастен в небесах вестник,
Что он может, если Сам в курсе?
Только ветер укрощать, если
Тот надумает срывать гюйсы.

Так же турок поднимал парус,
Грек с татарином спасал семьи,
Гордый римлянин бросал Харакс,
Полагая, что придет время,

Он вернется на родной берег
И, не ведая в душе срама,
Полной мерой отомстит зверю
За поруганные им храмы.

Туркам мнили отомстить готы,
Русских чаяли изжить турки,
Но сменялись чередой годы, -
Миру нравится играть в жмурки.

Позабылись имена, клятвы,
Заржавели топоры, пики.
Собирает смерть свою жатву
Без сражения и без крика.

Современники мои, братья,
Не тужите о былой жизни, -
Дважды в реку не войти. Кстати,
Никому не избежать тризны.