cтихи

Белые ночи в Питере



10 июля 2013 г.



Белые ночи в Питере –
Воздух - вишневый мусс.
Долгое чаепитие
В обществе бледных муз.

Тает полоской узенькой
Над горизонтом свет,
И возникает музыка
Города на Неве.

Музыка-петербурженка,
Каменный полонез.
Так и взлетает душенька
В иконостас небес.

Храмовое всечувствие
Скипетра и пера.
Музыка, как напутствие,
Как поцелуй Петра.

Мелкие пароходики –
Все, как один, альты.
В баритональной готике
Арочные мосты.

Нотная хрестоматия
Улиц и площадей.
Музыка, как объятия
Ангелов и людей.



Алупкинский парк



Парк ночной, благоуханный,
На террасе дастарханной
Дремлют каменные львы.

Сонно все, неговорливо,
Даже лунное огниво
Гаснет в сумраке листвы.

У высоких стен свинцовых
Бродят тени Воронцовых
Меж япончатых мимоз,

А за ними, глядя в небо,
Семенит садовник Кебах
В ароматах чайных роз.

Душно в воздухе прогретом…
Под китайским кабинетом
Тают призраки дворца.

Спят жасмины и спиреи,
Звезды падают в аллеи,
Этой ночи нет конца.

Одиноко крикнет совка,
Сторож спит, и спит винтовка –
На дворе двадцатый год,

И, спасая от порубки
Парк божественной Алупки,
Сам Господь идет в обход.



Попросили меня спеть песенку...



Попросили меня спеть песенку
Не о нашем деловом времени,
А о том, когда жилось весело,
И характеры людей были – кремени.

Я про горы думал спеть синие,
Брызнуть блюзом, как весна шалая,
Только чувствую: глядят в спину мне,
Оглянулся – сам Булат Шалвович.

Держит он в руке цветок аленький,
Сам похож на журавля – кран башенный,
И увидел я себя маленьким,
А вокруг меня война страшная,

У меня в руке труба медная,
Против смерти – ничего более,
А все песенки мои бледные
В страхе бросились бежать и померли.

По окопам, на страну жалуясь,
Барды прячутся в стихи пошлые –
Ты прости нас всех, Булат Шалвович,
Что не любим ворошить прошлое.

Повернулся я назад, к зрителям,
Вижу: исповеди ждут, повести…
Дорогие вы мои, извините,
Не поется мне сейчас. Совестно.



На пруду



Воздух дрогнул, обрушился в воду
Апельсиновым конусом света,
Загудели стрекозьи народы,
Затаились лягушки-эстеты.

Стало весело чуткой осоке
Наблюдать золотые пылинки,
На её стебельке невысоком
Шевельнулся детёныш в икринке.

По сигналу дрозда водомерки
Замахали четвёрками весел,
Огибая кувшинок тарелки
И камыш, подметающий просинь.

И под весом шмеля-парфюмера
Наклонилась глава желтоцвета.
Начиналась великая эра,
Эра солнца, спешащего в лето.



Счастье – оно как пламя



Счастье – оно как пламя,
Звонкий полёт стрелы.
Тот, кто идёт ногами,
Не обойдёт углы.

Радость – хмельное небо,
Праздничный карнавал.
Кто не уткнулся в мебель,
Не загремит в подвал.

Мудрость – она как посох,
Вяжет молчаньем рот.
Кто не сумеет бросить,
Тот и не подберёт.

Гордость – секущий ветер,
Пристань чужих утех.
Тот, кто открыт и светел,
Не завернётся в смех.

Слава – она как порча,
Кроет шестёркой туз.
В ком поселился чёртик,
Не заарканит муз.

Старость придёт под вечер
Ломкостью камыша.
Кто здесь поставил свечи?
А, это ты, душа…



Музыкальный почтальон



Понимаешь, в сущности, не важно
По какому городу он бродит,
Только бы в домах многоэтажных
Отворяли дверь на звук мелодий.

Он таскает сумку почтальона
Вверх и вниз по лестничным пролётам,
Где не письма с почерком знакомым,
А душой написанные ноты.

Как его зовут, совсем не важно,
Пусть Джузеппе, Людвиг или Вольфганг,
Надо только позвонить однажды
И доставить весточку от Бога.

В хлопотах семейных репетиций
Будут в небо воспарять кварталы…
Это очень важно, чтобы лица
Музыка надежды просветляла.

Носят почтальоны Амадеи
Божьи партитуры по квартирам,
Просят, извиняясь и краснея,
Расписаться под созвездьем Лиры,

А жильцы степенно и бесстрашно
Сквозь дверной глазок на них взирают.
То, что удивляются – неважно,
Скверно, что совсем не открывают.



Рождество Пресвятой Богородицы



В центре Вены, в саду возле ратуши
Мелкий дождь, и не видно людей.
В одиночестве редкостном - надо же! -
Мы кормили с руки лебедей.

Наши зонтики - кроны спасения -
Целовались у кромки пруда.
Франца Шуберта песня осенняя
Зазывала в свои невода.

В том узоре живом и пронзительном -
Ивы, лебеди, мякиш в горсти -
Нам казалось почти непростительным
Просто так из Эдема уйти,

Словно что-то действительно важное
Предстояло увидеть, понять.
Может, счастье найти бесшабашное,
Может, старую липу обнять.

И в космической той необъятности
В сад пожаловал, чужд и нелеп,
Воробей, что с назойливой жадностью
Стал таскать наш раскрошенный хлеб.

Вечерело, пора было к ужину.
Мы ругались на серого: «Кыш!»,
Вдруг голубка, белее жемчужины,
Опустилась с невидимых крыш.

Все последние крошки батонные
Мы насыпали ей на скамью,
Но она к той еде не притронулась,
Уступая её воробью.

Всё закончилось скоро, как водится,
Но запомнилось, видно, не зря:
Рождество Пресвятой Богородицы,
Двадцать первое сентября.



Это было до первой боли



Это было до первой боли, до сжигания первой книги,
До цикадного треска лампы над развёрнутой картой мира.

Это было ещё до вскрика, до предсмертного хрипа птицы,
Что подстрелена очень просто, от безделья пивным подростком.

Это было до аллилуйи барабанов над полем брани,
До усталости междометий на окраинах чувства жизни.

Это было в прошедшем веке. Нет, скорее, намного раньше,
До Шекспира, до Леонардо, до потопа, а значит, вечно.

Это то, что сильнее злости, что скрепляет вороньи гнёзда,
Чем окончатся все войны. Сам придумай тому названье.

Можешь это назвать Любовью или Жизнью, а можешь Светом.
Я не знаю ответ. У Бога нет числа именам и ликам.