cтихи

Бурлаки

Наше пестрое братство, разбойный союз бурлаков –
Музыкантов, актеров, певцов, живописцев, поэтов.
Мы по берегу Леты тяжелую тянем планету,
Ни привала нам нет, ни разбитых сменить башмаков.

Эта сладкая мука – кровавая участь любить
Свой непризнанный дар и святого Грааля отраву,
Да еще пассажиров на этой посудине ржавой,
Что порой норовят по дороге камнями побить.

Ой, ты, матушка Лета, крутые твои берега,
Сколько нас одичалых сложилось в петельке бурлацкой!
Пусть каютная пьянь называет затею дурацкой,
И злорадствует кэп, что раздеты душой донага.

Золотой горизонт так маняще красив, черт возьми,
Где блестят Зурбаганы в лучах незакатного света.
Там, в порту, ремонтируют все голубые планеты,
Мы должны дотянуть, и за это мы ляжем костьми.

И не надо жалеть добровольных цепей каторжан,
Плюйте прямо в лицо, всякий раз, по возможности, злее.
Ваше дружное «фи» помогает почище елея -
Пусть елеем отцы утешают своих прихожан.

Корабли не для тех, кто способен лишь ныть и хулить,
А корытами им не пристало на суше валяться.
Так затянем свою хоровую «Дубинушку», братцы,
Да поможет нам Бог добрести, дотянуть, долюбить.

Что за чудо этот домик

Что за чудо этот домик, два оконца сероглазых,
В чистой горенке - иконы да светильник в семь свечей,
Там несметные богатства: изумруды и алмазы.
Нет хозяев, есть хранитель, не смыкающий очей.

Появляясь ровно в полночь, он обходит все владенья,
Пересчитывает злато, перевешивает медь,
Мерно шаркая крылами, он под утро станет тенью,
Растворится, сокрушаясь, что не может умереть.

Ах, какой смешной хранитель, да не думай ты о смерти,
Скоро явится хозяин, воротясь из дальних Мекк,
И не будет больше ночи, и забьется в доме сердце,
Расколдует злые чары, станешь смертен, человек.

Юродивый

В городе древнем, не помню каком,
Я был юродивым, слыл дураком -
Долю пророчил,
В грязных лохмотьях, заросший, рябой,
Дико гримасничал перед толпой,
Клял и порочил,

Правдою резал чванливых господ,
(вот уж, действительно, ушлый народ!)
Бранью кормили,
А по ночам - наяву ли, во сне –
Ангелы с неба спускались ко мне,
«Терпи», - говорили.

Исстари так повелось на Руси,
Сколько ни ёрничай, ни голоси, -
Степь да темница.
Бросьте, сударыня, грош дураку,
Божию истину вам изреку,
Глядь, пригодится.

Знаете, нынче в ночной тишине
Ангелы с неба спускались ко мне,
Крылья дарили.
Ишь, побежала! Эй, барышня, стой,
Я же к тебе не прошусь на постой…
Вот твои крылья.

В городе древнем, не помню каком,
Мне надоело ходить дураком.
Хватит, довольно!
Так с той поры я прожил много лет,
Собственный дом и прилично одет,
Сыт и не больно.

Вышла счастливая доля моя,
Больше никто не припомнит, что я
Жил на вокзале.
Ангелов больше не вижу во сне,
Только однажды спустились ко мне,
«Умер», - сказали.

Лифт

Не надо быть ни магом, ни пророком,
Чтоб предсказать, чем завершится жизнь.
Мир едет в лифте, в лифте с пищеблоком,
Считая по дороге этажи.

Одни их нарекли кругами ада,
Другие - Божьей лестницею в рай,
А мне в том лифте ничего не надо,
Мне б выйти по нужде - ан нет! - езжай.

Ни стены проломить, ни выбить двери,
Пожизненный и невиновный зэк,
Живу, рискуя превратиться в зверя,
Но с вечною надеждой на побег.

Народу год от года в лифте больше,
Вращаются колесики, кряхтя…
Снаружи спит вселенная-лифтёрша,
Блаженно улыбаясь, как дитя.

Монастырь

Ходили черные старухи, мела поземка. Монастырь
Кирпичным вслушивался ухом в небесно-снежную псалтырь.
Рулады ветра, как разлады, врывались в монастырский быт.
В проломе каменной ограды я изучал, как следопыт
Глаза монахинь, их покорность. Мне, пацану в пятнадцать лет,
Казалось, это – иллюзорность, так не бывает, глупость, бред.
Как можно, воспаряя в небо, быть столь придавленным к земле?
Вот «Биттлз», разве это небыль? Всевышний разве не в Кремле?
Теперь-то я их понимаю: когда от горя ты ослеп,
То неприкаянность немая и не в такой загонит склеп.
Тогда же я стоял, как зомби, подобно высохшей траве,
И мыслей маленькие бомбы взрывались в юной голове.
Как будто вспять помчались реки, переворачивался мир…
С тх пор прошло почти полвека, а он все давит, - монастырь,
И сколько б свечи восковые ни ставил я под образа,
Все вижу эти, неживые, монахинь тусклые глаза.

Поспеши

Поспеши в города, девственный,
Выручай серебро дня.
Изоляторов тьма следственных,
И над каждым – «Спаси меня!»

Поспеши на поля, солнечный,
Соловьиную вжарь трель.
Просит снайпер твоей помощи -
Не промазать, поймав цель.

Взрывы праздника над крышами
Много ярче ночных звезд.
Поспеши угодить нищему -
Подаянью пойти в рост.

Собирай голоса наскоро,
Остужай нелюбви пыл,
Поспеши, золотой, ласковый,
Все мольбы обратить в пыль.
Поспеши, золотой, ласковый,
И мою обратить в пыль.

Снова о любви

По грязной черной лестнице, где запах кошек густ,
В мой дом приходит вестница – дыханье Божьих уст.
Входя, росу хрустальную стряхнет с волос – «Привет!»,
Смешная, целовальная, желанней гостьи нет.
Повесит шубку-облако в прихожей на стене,
И солнечное яблоко протягивает мне.
Мы делим солнце поровну, душа моя, держись! –
Восторгом во все стороны разбрызгиваем жизнь.
Фонтаны олимпийские взнесут два солнца вверх.
Двум вечностям витийствовать над бренностью – не грех.
Обмениваясь радостью, обманываем рок,
А после – к чаю сладости и солнечный пирог.
Я вижу глаз сияние, с хитринкою прищур…
Эх, будь что будет, я ее назад не отпущу!

Та музыка

Та музыка из клёкота, дрожанья горлового,
Ни знания, ни опыта, одно желанье – жить! –
Кругами расходящимися достигала слова,
Того, первоначального - «любовь, люблю, любить».

И звуки журавлиные, ещё не веря в случай,
Выстраивались клиньями, держали путь к земле,
Где ялтинскою набережной человек певучий
Гулял и волны сравнивал с модельным дефиле.

Гудел курортный пригород всех городов и весей,
Разноголосым гомоном клубился променад,
Но пробивалась музыка сквозь вспышки фотосессий,
Настраивая автора на романтичный лад.

Всё небо самолётами расчерчено под вечер,
И кода музыкальная снижалась, не спеша…
Мазнул закатным золотом заоблачный диспетчер:
«До скорого свидания, аэропорт Душа!».