cтихи

Рождество Пресвятой Богородицы



В центре Вены, в саду возле ратуши
Мелкий дождь, и не видно людей.
В одиночестве редкостном - надо же! -
Мы кормили с руки лебедей.

Наши зонтики - кроны спасения -
Целовались у кромки пруда.
Франца Шуберта песня осенняя
Зазывала в свои невода.

В том узоре живом и пронзительном -
Ивы, лебеди, мякиш в горсти -
Нам казалось почти непростительным
Просто так из Эдема уйти,

Словно что-то действительно важное
Предстояло увидеть, понять.
Может, счастье найти бесшабашное,
Может, старую липу обнять.

И в космической той необъятности
В сад пожаловал, чужд и нелеп,
Воробей, что с назойливой жадностью
Стал таскать наш раскрошенный хлеб.

Вечерело, пора было к ужину.
Мы ругались на серого: «Кыш!»,
Вдруг голубка, белее жемчужины,
Опустилась с невидимых крыш.

Все последние крошки батонные
Мы насыпали ей на скамью,
Но она к той еде не притронулась,
Уступая её воробью.

Всё закончилось скоро, как водится,
Но запомнилось, видно, не зря:
Рождество Пресвятой Богородицы,
Двадцать первое сентября.



Это было до первой боли



Это было до первой боли, до сжигания первой книги,
До цикадного треска лампы над развёрнутой картой мира.

Это было ещё до вскрика, до предсмертного хрипа птицы,
Что подстрелена очень просто, от безделья пивным подростком.

Это было до аллилуйи барабанов над полем брани,
До усталости междометий на окраинах чувства жизни.

Это было в прошедшем веке. Нет, скорее, намного раньше,
До Шекспира, до Леонардо, до потопа, а значит, вечно.

Это то, что сильнее злости, что скрепляет вороньи гнёзда,
Чем окончатся все войны. Сам придумай тому названье.

Можешь это назвать Любовью или Жизнью, а можешь Светом.
Я не знаю ответ. У Бога нет числа именам и ликам.



Вот картинка детства



Вот картинка детства: под Рязанью в сёлах
Вечерами пели на скамейках летом.
Ясно, не без водки, но была свобода
Одеваться просто и дружить всем миром.

А зимою долгой собирались вместе,
При свечах вязали голубые шали,
Большей частью бабы, и под те же песни
Украшали шали птицами по краю.

Не прошло полвека - позабылись песни,
Улетели птицы в голубое небо,
Уходили тихо в землю старожилы,
А за ними избы по глаза укрылись.

До чего же память каверзная штука!
Я сижу на кухне, на коленях небо,
Вышиваю белым облака на синем,
А выходят птицы, что уносят в детство.

Торопись иголка, не кончайся нитка,
Завершить работу в срок необходимо.
Это мой нехитрый способ быть полезным –
Приготовить небо для моей любимой.



С позиции своей модели мира



С позиции своей модели мира
Все правы в личном выборе пути,
И потому «не сотвори кумира»,
И путь другой души не осуди.

Тот человек в сравнении с тобою
Ни плох и ни хорош в своих делах.
Что лучше: шум дождя иль песнь прибоя?
Кто истиннее: Яхве иль Аллах?

С позиции своей модели счастья
Я вправе жить и вправе умирать,
Я волен быть холодным и бесстрастным
И каждой мелкой боли сострадать,

И в немоте всеобщего бессилья
Я прижимаю шар земной к груди:
Пока мы все друг друга не убили,
Живи, как хочешь, но не навреди.

Вселенная, не лей слезу над нами,
Не ставь свечу, планету хороня,
И если так неотвратимо пламя,
Начни сожженье именно с меня,

Но коли есть хоть малая надежда,
И мне даётся право стать ценой,
То я готов, срывай мои одежды!
Начни с меня! Но и закончи мной.



Рай



Я почувствовал сладкий, дурманящий запах сандала
И увидел чужую звезду над белесым песком.
Всё, что ты так отчаянно в снежной Москве загадала,
Обернулось кокосовым раем под Южным крестом.

Он пророс в нашей памяти чем-то душистым и пряным,
Поучающей сказкой из жизни драконов и нимф,
Где слоны вслух читают стихи любопытным землянам,
И над каждою бабочкой явственно светится нимб.

Детям севера птичий язык не понятен и труден,
Но мы честно пытались постичь их житейский коан.
С каждым днем становились отчетливей шепоты Будды,
И тщеты штукатурку Индийский смывал океан.

Мы старались запомнить все двери, раскрытые настежь,
Где друзей не зовут, а светло и задумчиво ждут,
Рыбакам помогали чинить стометровые снасти,
Уважая их честный, опасный и каторжный труд,

Обучали мальцов мастерить голубей из бумаги,
Местным грузчикам пели Высоцкого по вечерам,
А они нас катали на шаткой своей колымаге
И всегда улыбались, как самым бесценным дарам.

Нам в конечном итоге всем хочется чувства полёта,
Возвращения в детство, где мир безопасен и свят,
А дорога - лишь средство, лишь храмовая позолота,
На любой стороне от экватора так говорят.



Сойдешь с чемоданами - оторопь



Сойдешь с чемоданами - оторопь:
Тандырная крымская сушь.
Слетают, как мухи на окорок,
Таксисты, предчувствуя куш.

Калымная такса отмеряна
Вокзальному богу руля.
Взнуздав пятиместного мерина,
Мы едем в Мисхор кругаля.

В пути разговоры с водителем,
Гортанный восточный акцент.
За окнами - солнце юпитером,
В машине - его ассистент.

Татарин отнюдь не беседливый,
На щедрое слово не скор,
И я осторожно, но въедливо
Включаю его в разговор.

И вот заскрипели невесело
Обиды, как старый засов.
Он вспомнил ферганское месиво
И бегство на землю отцов,

Как бились за правду и родину,
Как в землю вгрызались свою,
Дурачились их благородия,
И не было края вранью.

Уж скольких и нынче покоцали -
Аллаху все сверху видать -
Кому-то в отаре быть овцами,
Кому-то овец свежевать.

Он гнал, матерился, привскакивал,
Рискуя влететь в косогор,
Я только нервозно поддакивал,
Пока не спустились в Мисхор.

Прощаясь, сказал: «Да, я бешеный,
В Крыму - всё ж не на Колыме.
Мы все на космическом - беженцы,
Мы все на овечьем - «ме».



Не в разуху, не в прошлом столетии...



Не в разруху, не в прошлом столетии,
Не в голодное время войны
Промышляют бездомные дети,
Подаянье прося у страны.

Жёлт от курева, грязен и немощен,
Повторяет малец, как в бреду:
«Люди, люди, подайте на хлебушек»,
Сладкий «сникерс» имея в виду.

Что в « Макдональдсе» было напрошено,
Отобрали на спирт пацаны.
Ну и ладно, погода хорошая,
Да и люди весной не жадны.

И до ночи малютка чумазая
Будет клянчить на горстку монет.
Кто мне будет в запале доказывать,
Что у нас милосердия нет?

Подрастающему поколению
Во сто крат тяжелее, чем нам.
Я прошу у мальчишек прощения
За двуличие, зло и обман,

За безбожие наше парадное,
Гробовой пофигизм батраков,
За убогую, пьющую, стадную,
Несгибаемую нелюбовь.



Учитель любви




Учитель в образе котёнка
Явился утром на порог.
Ох, не простая работёнка
Не спорить с тем, что хочет Бог.

Нигде, как гость, не принимаем,
Глядит с надеждой существо,
И мы с тобой не понимаем,
Как раньше жили без него.

В служенье не бывает скуки,
Оно - начало всех начал.
Пусть исцарапаны все руки,
По маме лишь бы не скучал.

Мы стелим старый плед в коробку,
Что сохранилась от сапог,
И, упреждая нервотрепку,
Садиться учим на лоток.

Смешное, маленькое счастье
Играет с нами вновь и вновь
И обучает ежечасно
Ценить не вещи, а любовь.

Однажды он, набравшись силы,
Даст дёру, сколько ни зови,
Но мы должны сказать спасибо
Преподавателю любви.