cтихи

Вот картинка детства



Вот картинка детства: под Рязанью в сёлах
Вечерами пели на скамейках летом.
Ясно, не без водки, но была свобода
Одеваться просто и дружить всем миром.

А зимою долгой собирались вместе,
При свечах вязали голубые шали,
Большей частью бабы, и под те же песни
Украшали шали птицами по краю.

Не прошло полвека - позабылись песни,
Улетели птицы в голубое небо,
Уходили тихо в землю старожилы,
А за ними избы по глаза укрылись.

До чего же память каверзная штука!
Я сижу на кухне, на коленях небо,
Вышиваю белым облака на синем,
А выходят птицы, что уносят в детство.

Торопись иголка, не кончайся нитка,
Завершить работу в срок необходимо.
Это мой нехитрый способ быть полезным –
Приготовить небо для моей любимой.



С позиции своей модели мира



С позиции своей модели мира
Все правы в личном выборе пути,
И потому «не сотвори кумира»,
И путь другой души не осуди.

Тот человек в сравнении с тобою
Ни плох и ни хорош в своих делах.
Что лучше: шум дождя иль песнь прибоя?
Кто истиннее: Яхве иль Аллах?

С позиции своей модели счастья
Я вправе жить и вправе умирать,
Я волен быть холодным и бесстрастным
И каждой мелкой боли сострадать,

И в немоте всеобщего бессилья
Я прижимаю шар земной к груди:
Пока мы все друг друга не убили,
Живи, как хочешь, но не навреди.

Вселенная, не лей слезу над нами,
Не ставь свечу, планету хороня,
И если так неотвратимо пламя,
Начни сожженье именно с меня,

Но коли есть хоть малая надежда,
И мне даётся право стать ценой,
То я готов, срывай мои одежды!
Начни с меня! Но и закончи мной.



Рай



Я почувствовал сладкий, дурманящий запах сандала
И увидел чужую звезду над белесым песком.
Всё, что ты так отчаянно в снежной Москве загадала,
Обернулось кокосовым раем под Южным крестом.

Он пророс в нашей памяти чем-то душистым и пряным,
Поучающей сказкой из жизни драконов и нимф,
Где слоны вслух читают стихи любопытным землянам,
И над каждою бабочкой явственно светится нимб.

Детям севера птичий язык не понятен и труден,
Но мы честно пытались постичь их житейский коан.
С каждым днем становились отчетливей шепоты Будды,
И тщеты штукатурку Индийский смывал океан.

Мы старались запомнить все двери, раскрытые настежь,
Где друзей не зовут, а светло и задумчиво ждут,
Рыбакам помогали чинить стометровые снасти,
Уважая их честный, опасный и каторжный труд,

Обучали мальцов мастерить голубей из бумаги,
Местным грузчикам пели Высоцкого по вечерам,
А они нас катали на шаткой своей колымаге
И всегда улыбались, как самым бесценным дарам.

И открылось, что рай - не обитель небесных угодий,
Не страна сладкозвучных, невидимых ангельских труб,
Он - туман, что в глазах у влюбленных клочьями бродит,
Он – дыхание нежных и пылких обветренных губ.

Он - в кабине шофера повис ожерельем цветочным,
Он танцует красивым загаром на милом плече,
Он в Москве и в Калуге, и в этом стихе полуночном,
И в напомнившем об Индонезии лунном луче.



Сойдешь с чемоданами - оторопь



Сойдешь с чемоданами - оторопь:
Тандырная крымская сушь.
Слетают, как мухи на окорок,
Таксисты, предчувствуя куш.

Калымная такса отмеряна
Вокзальному богу руля.
Взнуздав пятиместного мерина,
Мы едем в Мисхор кругаля.

В пути разговоры с водителем,
Гортанный восточный акцент.
За окнами - солнце юпитером,
В машине - его ассистент.

Татарин отнюдь не беседливый,
На щедрое слово не скор,
И я осторожно, но въедливо
Включаю его в разговор.

И вот заскрипели невесело
Обиды, как старый засов.
Он вспомнил ферганское месиво
И бегство на землю отцов,

Как бились за правду и родину,
Как в землю вгрызались свою,
Дурачились их благородия,
И не было края вранью.

Уж скольких и нынче покоцали -
Аллаху все сверху видать -
Кому-то в отаре быть овцами,
Кому-то овец свежевать.

Он гнал, матерился, привскакивал,
Рискуя влететь в косогор,
Я только нервозно поддакивал,
Пока не спустились в Мисхор.

Прощаясь, сказал: «Да, я бешеный,
В Крыму - всё ж не на Колыме.
Мы все на космическом - беженцы,
Мы все на овечьем - «ме».



Не в разуху, не в прошлом столетии...



Не в разруху, не в прошлом столетии,
Не в голодное время войны
Промышляют бездомные дети,
Подаянье прося у страны.

Жёлт от курева, грязен и немощен,
Повторяет малец, как в бреду:
«Люди, люди, подайте на хлебушек»,
Сладкий «сникерс» имея в виду.

Что в « Макдональдсе» было напрошено,
Отобрали на спирт пацаны.
Ну и ладно, погода хорошая,
Да и люди весной не жадны.

И до ночи малютка чумазая
Будет клянчить на горстку монет.
Кто мне будет в запале доказывать,
Что у нас милосердия нет?

Подрастающему поколению
Во сто крат тяжелее, чем нам.
Я прошу у мальчишек прощения
За двуличие, зло и обман,

За безбожие наше парадное,
Гробовой пофигизм батраков,
За убогую, пьющую, стадную,
Несгибаемую нелюбовь.



Учитель любви




Учитель в образе котёнка
Явился утром на порог.
Ох, не простая работёнка
Не спорить с тем, что хочет Бог.

Нигде, как гость, не принимаем,
Глядит с надеждой существо,
И мы с тобой не понимаем,
Как раньше жили без него.

В служенье не бывает скуки,
Оно - начало всех начал.
Пусть исцарапаны все руки,
По маме лишь бы не скучал.

Мы стелим старый плед в коробку,
Что сохранилась от сапог,
И, упреждая нервотрепку,
Садиться учим на лоток.

Смешное, маленькое счастье
Играет с нами вновь и вновь
И обучает ежечасно
Ценить не вещи, а любовь.

Однажды он, набравшись силы,
Даст дёру, сколько ни зови,
Но мы должны сказать спасибо
Преподавателю любви.



Какая странная тоска...




Какая странная тоска по девятнадцатому веку
Одноэтажным городам, неспешной поступи времен,
По не застроенной земле, не показному человеку,
Что фотоснимком той поры на фоне гор запечатлён.

Кораблик в ялтинском порту линялым парусом полощет,
Великокняжеских садов вдоль моря тянется кайма.
Серьезно в камеру глядит в турецкой фесочке извозчик,
За ним империя лежит - Айше, Мария, Ханума…

Фотограф силился вместить как можно больше в фотоснимок:
По трапу сходят с корабля, едва живые, господа.
Еще мгновенье, и герой подхватит ворохи корзинок:
- Куда поедем? - В «Эдинбург», а впрочем, все равно куда…

Пусть дважды в реку не войти, но можно из нее напиться.
Держу в руках дагерротип, вхожу в картину, как в запой.
Мне выпал жребий в новый век в другой империи родиться,
Сходящей, кажется, с ума, но ей такое не впервой.

Блошиный рынок. Дождь. Развал чудного антиквариата.
Вздыхает вслух филокартист: - Беда с погодою, беда, -
И прикрывает от воды свои альбомы виновато.
Интересуюсь, уходя: - А дождь надолго? - Навсегда.


Любовная лодка о быт не разбилась



Любовная лодка о быт не разбилась,
Но много чего в ней за жизнь накопилось:

Сады, путешествия, песни и розы,
Хорошие книги, плохие прогнозы,

Надежды, печали и снова надежды,
Два шкафа новёхонькой женской одежды,

Друзья по гитаре, друзья по ландшафтам,
Огромный баул нелюбви к алконавтам,

Домашних растений полсотни горшочков,
Чужих фотографий двенадцать мешочков,

Рюкзак фестивалей, рюкзак конференций,
Тугой чемоданчик синкоп и секвенций,

Коробка борьбы с переменчивой властью
И целый контейнер семейного счастья.

Наш груз умножается в долгом пути…
Ах, только б до срока ко дну не пойти.