cтихи

"попробуй прочесть иероглиф..."

***

попробуй прочесть иероглиф
собственных угрызений совести
на трамвайном счастливом билете
и с ним пролететь над пропастью
косточкою от вишни
мантрой от рамакришны
сверхреактивным илом
крокусом шестикрылым
как мило
очаровательно пение бездны
сравнения неуместны
там глубоко во мраке
асимметричны знаки
созвездья трамвайной собаки

"Собираем слов огарки..."

***

Собираем слов огарки
В ведра матерной молвы,
Разбиваем за ночь парки,
За день – вон из головы.

Ночь – и снова вещи, лица,
Коридоры, тупики.
Тропка узкая змеится,
Наводя на тайники.

Там, в отсутствие растений,
Соблюдая терренкур,
Мы выращиваем тени
Презираемых фигур,

Ходим, бродим по аллеям,
О безумии молчим…
Днем пред зеркалом немеем:
Сколько старческих морщин!

"Крепок холод ночи..."

***

Крепок холод ночи,
Зябнет городок.
Бродит сон, охочий
До земных морок.

То в стекло подышит,
То вздохнет совой.
Тише, милый, тише,
Ткись, пока живой.

Не сгущайся тенью,
Не ищи уют,
Люди – не растенья,
Встанут и убьют.

"Запоминай. Вот набережная Сены..."

***

Запоминай. Вот набережная Сены,
Где рыбные молитвы поднимают мосты,
Где бетонные химеры прекрасны
В желании быть сфинксами.
Запоминай. Вот рыжая лошадь вечера
Убегает, убегает….
Дрожь разлуки на воде,
Как прощальный флирт Наполеона.
А знаешь, детская карусель
Повыше Эйфеля будет.
Ее запоминать не надо.

Уральская Семирамида

Ты не в строках поэтов,
Не в сказаньях пророков,
Ты купаешься в собственной вечности,
Отрешенность аскета
С половодьем порока
Умещая в нули бесконечности.
Подметаешь соринки
Покаяний и лести,
И в екатеринбургских объятиях
Вырастают травинки
Тонких рук в поднебесье
И садов зеленеют квадратики.
И что мне до мгновений,
То тебе – до столетий,
Потому вавилонской царицею
В панораме осенней
И в зашторенном лете
Ты крапивными хлещешь ресницами.

"Не в растениях неврастения...."

***

Не в растениях неврастения.
Кот Баюн убаюкал и был таков.
А мальчикам и девочкам
снятся сны взрослые, рослые.
У снов рученьки ласковые,
шерстка мягкая,
глаза гладят по головке каждого.
Проснувшись, чада чадят,
коптят кобчиком,
и в этом мареве Маре хорошо.
Посмешищем никто не выглядит,
смешивать белое с черным –
как очки надеть: переносицу не видно.
Что переносится в явь после снов,
тоже не видно.
А растения знай себе, растут.
Значит, не в растениях неврастения.

"Море – горы – море..."

***

Море – горы – море.
Сердце – солнце – сердце.
Хула-хупы жизнелюбия
сжимаются и разжимаются
вдоль побережья,
время змеится.
Из пещерной невозмутимости
рождаются цивилизации,
стекают в голубую высь,
чтобы потом вспоминать себя
тектоникой, звериной походкой.
Если занеможется Земле,
горы и солнце меняются местами,
море черствеет.
Тогда врач-сердце лечит пространство,
и время снова змеится.
Сердце не болеет.
Вечность инфаркта не боится.
Море – горы – солнце.
Сердце. Сердце. Сердце.
Совершенство замысла.
Совершенство ритма.

"Неистребимая жажда быть, все перепробовать и состояться..."

***

Неистребимая жажда быть, все перепробовать и состояться,
Неизлечимая радость плыть и, повторяясь, не повторяться.
Эти сосновые церкви – двоюродный призрак из пепла былого,
Их голоса молодые – ножи с кровоспуском для бранного слова,
А над церквями – стада драгоценных драконов…

Я откликаюсь на хвойный зов – верное средство от одичанья.
Что остается от вещих снов после исполненного обещанья?
Помнишь, как в яблоке времени мы изучали небесные карты?
Нам помогали искать направление курса идеи Декарта.
Что же хотят эти сосны сказать нам при встрече?