cтихи

"Неистребимая жажда быть, все перепробовать и состояться..."

***

Неистребимая жажда быть, все перепробовать и состояться,
Неизлечимая радость плыть и, повторяясь, не повторяться.
Эти сосновые церкви – двоюродный призрак из пепла былого,
Их голоса молодые – ножи с кровоспуском для бранного слова,
А над церквями – стада драгоценных драконов…

Я откликаюсь на хвойный зов – верное средство от одичанья.
Что остается от вещих снов после исполненного обещанья?
Помнишь, как в яблоке времени мы изучали небесные карты?
Нам помогали искать направление курса идеи Декарта.
Что же хотят эти сосны сказать нам при встрече?

"Погладишь мир, и он котом..."

***

Погладишь мир, и он котом
Прижмется к телу, замурлычет,
А пнешь ногой – он не захнычет,
Царапнет по глазам потом.

Я мир кошачий, приласкав,
Вдоль шерсти глажу добрым словом…
Перевожу себя, слепого,
Через дорогу за рукав.

"Как дышится в Оптиной пустыни,..."

***

Как дышится в Оптиной пустыни,
Как молится здесь хорошо.
В лесу, на заснеженной простыни,
Я эту обитель нашел.

Здесь белобородое старчество
Творило, не зная греха,
Молитву как способ скитальчества
И чистое поле стиха.

В снегу монастырское кладбище,
Святые подвижники спят.
Отечество, крестное судьбище,
Как черен твой мраморный ряд!

Вот альфа, омега и ижица,
Но в шорохе дивных чудес
Мне море далекое слышится
И пустынь встает – Херсонес.

Оттуда, от Красного Солнышка,
Отправилась вера в поход.
Есть память у каждого зернышка
И свой генетический код.

Я честно молился в обители
И верил под пение вьюг,
Что старцы – небесные жители –
Зимой улетают на юг.

"Над Чатыр-Дагом небо Ленинграда..."

***

Над Чатыр-Дагом небо Ленинграда
И подмосковный дождик затяжной.
Любуюсь продолжением Эллады
И Византии древней сединой.

В галактике моих ассоциаций
Планета – не крупнее воробья,
И, сидя на траве цивилизаций,
Я вечность замыкаю на себя.

Плющом увиты каменные боги,
В зрачках пещер расплавлен зодиак.
Не в Мекку и не в Рим ведут дороги,
А в храм души, мой личный Чатыр-Даг.

Лишь тут, на крыше Крыма, объяснимо,
Что родина – не место, не страна,
И даже не дорога пилигрима.
Есть родина всех родин – тишина.

"Дрожащие, дражайшие, невидимые дали…"

***

                 Б. Кенжееву

Дрожащие, дражайшие, невидимые дали…
Горчичное, горчайшее я находил в деталях,
В набоковской усталости бродил чересполосицей,
Космическою малостью делился с мироносицей,
И падал, падал снежище на черную Москву –
Убогое убежище, где тесно, как в хлеву,
А растолкаешь – муторно. Под колокольный бзик
Стою коровой в ступоре, и сохнет мой язык.

"Откуда вдруг такой красивый снег?..."

***

Откуда вдруг такой красивый снег? –
Из фабрики безоблачных свиданий,
Где ангелы без всяких назиданий
В три смены перемалывают век,

И время второсортною мукой,
Оплаченное перстнем Соломона,
Ссыпается с конвейера сезона
На купола церквушки городской.

А городу нет дела до зимы,
Он, мышью опрокинувшись летучей,
Пьет кровушку поэтов невезучих,
Стихи переправляя на псалмы.

У всех свои заботы, свой удел –
У города, у снега, у поэтов…
Пишу письмо в небесную газету:
«Ищу работу. Ангел снежных дел».

Вечер тих и фиалков...

***

Вечер тих и фиалков,
Воздух в озеро льет.
Две земные русалки
Здесь полощут белье,
И на шатком причале,
Разгоняя закат,
О любви и печали
Две судьбы говорят.
Ну, а как же иначе
Отражаться в воде, –
Все о бабьей удаче,
О мужьях да еде.
Стрекоча неустанно
О житейских делах,
Всю сметану тумана
Унесут в подолах.
А камыш все запомнит
У студеной слюды,
И в стреле Ориона
Две качнутся звезды.

Керчь



Близость родины. Ветер в лицо.
Дух, заверченный керченской пылью,
Выжигает стигматы на крыльях
Говорящих на русском птенцов.

Здесь не пышет барочной Москвой,
Мох античности ссохся до хруста,
На краю государства-Прокруста
Только ветер бузит штормовой.

По ту сторону ветра – война.
Там, где небо дешевле погона,
Свой закон человечьего гона,
Свой Прокруст и своя пелена.

От причала отходит паром,
Из колонок гремит «шуба-дуба»,
И спивается город-обрубок,
Ощущая бездомность нутром.

Невдомек ему, где его род:
То ли в той стороне, то ли в этой.
Не взыщи, я не знаю ответа,
Я и сам – будто сорванный плод.

Вот стою на промозглом ветру
В одежонке из русского мата…
Здесь, на желтой земле Митридата
Ветра родины нет. Точка. Ру.